В миске и вправду лежали куски разваренной баранины в мутном, густом бульоне, покрытом кружками жира. А в кувшине оказалось кислое молоко, жидкое и пахучее.

Отец Никон осенил миску крёстным знамением и прочёл молитву.

Есть не хотелось. Ульяна поглядела на сына: Данилка сидел на тюфяке, обхватив колени руками, и даже не смотрел на еду. Она и думать боялась, что творилось в голове у мальчишки, от которого отрёкся родной отец.

— Сынок, — позвала она. — Надо поесть.

Даниил лишь плотнее сжал губы.

— Не голоден я, матушка, — сказал он глухо.

— Тебе дядька Ратмир велел меня беречь. А как же ты будешь беречь, коли сил не будет?

Ульяна слабо улыбнулась, когда сын потянулся к миске и взял кусок баранины. Он принялся жевать без охоты, давясь непривычным вкусом. Но не жаловался и не кривился, хотя было видно, что еда ему не по нраву.

Настасья отломила кусок лепёшки, обмакнула в бульон и подсунула ему.

— Хлебушком заедай, милый. Так легче пойдёт.

Лепёшка была пресной, но Данилка прожевал и потянулся за второй. Настасья кивнула и отхлебнула из кувшина. Скривилась, но проглотила.

— Кислятина, прости Господи. Ну, не помрём — и ладно.

Ульяна заставила себя проглотить несколько кусков. Мясо было жёстким, с непривычным привкусом.

Данилка доел всё, что было в миске, обтёр руки и сам расстелил себе тюфяк. Настасья было кинулась помогать, но мальчик отстранил её руку.

— Я управлюсь, тётка Настасья.

Сердце больно кольнуло, когда Ульяна вспомнила, как говорил Ратмир: мол, княжич не дитя малое, нечего над ним квохтать.

Между тем Данилка стянул сапожки, снял верхнюю рубаху, сложил у изголовья и лёг, укрывшись овчиной, которую Настасья нашла в углу юрты.

Расправив подол летника (верхняя одежда с очень широкими рукавами, которую носили поверх рубахи), Ульяна села рядом с сыном. Он лежал на спине, прямой и натянутый, словно тетива лука, и глядел в тёмный свод юрты.

Когда Ульяна положила ладонь ему на грудь, почувствовала, как часто и неровно стучало его сердце.

Данилка долго молчал и кусал губы, не решаясь, но потом всё же спросил.

— Матушка... пошто он так с нами?

Княгиня побледнела. Этого вопроса она страшилась сильнее прочих, потому как ответить на него была не в силах. Не восьмилетнему сынишке.

— Я... я был ему плохим сыном?.. — голос у Данилки дрогнул, сорвавшись на шепот, и он тут же сжал зубы.

Злые слёзы ударили в глаза, но Ульяна яростно мотнула головой.

— Нет, сынок, нет! — она наклонилась над Даниилом, всматриваясь в бледное лицо сына. Губы он закусил так сильно, что их и вовсе не было видно.

— Тогда пошто? — упрямо повторил он.

— Батюшка твой... он оступился, — тяжело отозвалась Ульяна. — Разум у него... помутился. Потому и сказал он те злые слова. Но на деле, Данилка, батюшка так не мыслил.

Сын открыл глаза и посмотрел на неё в темноте. Долго и по-взрослому, словно за один вечер Даниил вырос на несколько лет. Втянув носом воздух, он кивнул и похлопал Ульяну по руке.

— Ты ложись, матушка. Отдыхай, — сказал и отвернулся к ней спиной, сгорбив плечи.

Ульяна потянулась погладить сына по обтянутым рубахой лопаткам, но так и замерла с вытянутой рукой. Не решившись, она подвинулась ближе к Даниилу и просидела подле сына, пока тот не заснул и не разгладился совсем недетский залом на переносице.

Она не плакала. Глаза были сухие, горячие, будто в них насыпали песку. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Всё, что было внутри, застыло тяжёлым комом.

На степь опустилась ночь. Снаружи потрескивал костёр степняков, которые их сторожили. Фыркали кони на выпасе. Где-то далеко перекликались гортанные, чужие голоса. Ветер шевелил войлочные стены юрты, и полог у входа чуть колыхался, впуская тонкую полоску лунного света.

Отец Никон давно затих в своём углу. А вот Настасья всё ворочалась, не в силах улечься на жёстком тюфяке. Вконец отчаявшись, она открыла глаза и посмотрела на Ульяну.

— Не спишь, матушка? — спросила шёпотом.

— Нет.

Настасья помолчала, пожевала губами. Видно было, что хочет спросить и не решается. Поглядела на спящего Данилку, на отца Никона в углу, потом снова на Ульяну.

— Матушка... ты не серчай на меня, дуру старую, — начала она и запнулась. — Только ведь Данилка прав. За что Глеб Андреевич с вами так? Ведь ты жена ему венчанная, девять лет у него прожила. Сына родила. За что он вас... так-то?

Ульяна долго молчала. Лунная полоска на полу юрты сдвинулась и легла ей на колени.

— Ты ведь и сама знаешь, Настасьюшка, — сказала она наконец, и собственный голос показался ей чужим. — Глеб меня никогда не любил.

— Ну, не любил, — Настасья шмыгнула носом. — Так мало ли мужей жён не любят. Живут же. Басурманам не отдают.

Ульяна горько усмехнулась.

— Моё приданое ему надобно, Настасья. Княжество отца моего.

Настасья приподнялась на локте.

— Как же так, матушка?