Глеб выпрямился, одёрнул кафтан и повернулся к хану. Поклонился — низко, до самой земли, коснувшись пальцами ковра, как кланяются не равному, а хозяину.

— Благодарю тебя, хан, за милость твою, — сказал он громко, чтобы слышал весь шатёр.

Хан Тимур лениво, едва заметно кивнул, как кивают слуге, которого отпускают с глаз.

Глеб развернулся и пошёл к пологу. Ульяна смотрела ему в спину и не могла пошевелиться. Ноги вросли в землю, руки висели плетьми.

А потом из-под её рук к отцу рванул Данилка.

Метнулся так быстро, что она не успела перехватить. Мальчик пробежал через весь ханский шатёр и выкрикнул отчаянно.

— Батюшка! Батюшка, постой!

Глеб замер, и на мгновение — всего на мгновение — плечи его дрогнули. Ульяна это видела. Видела и ждала, затаив дыхание, вцепившись взглядом в его спину, потому что где-то в самой глубине ещё теплилось глупая, отчаянная надежда.

«Обернётся. Сына не бросит».

Глеб не обернулся.

Шагнул за полог и исчез в белом степном свете.

Данилка резко и остановился, будто налетел на стену, прикипел взглядом к колышущемуся пологу, за которым только что пропал его отец.

Ульяна подошла к сыну на негнущихся ногах, опустилась перед ним на колени прямо на ханские ковры и развернула к себе лицом. Данилка не плакал. Глаза у него были сухие, и в них стояло такое горе, от которого у неё перехватило дыхание.

Она прижала его к себе, обхватив обеими руками, и уткнулась губами ему в макушку, в тёплые русые вихры, пахнущие дорожной пылью и дымом.

— Я здесь, — прошептала она. — Я с тобой, сынок.

Ульяна спиной чувствовала на себе взгляды приближённых и ханской стражи, но продолжала крепко обнимать сына. Впрочем, вскоре Даниил отодвинулся от неё и сказал тихо.

— Вставай, мама. Запачкаешься.

Она оперлась на протянутую руку сына и поднялась на ноги. Полог, словно в насмешку, продолжал колыхаться, гонимый ветром, и Ульяна вдруг подумала о тех, кто остался снаружи.

Охранитель Ратмир, приставленный к ней отцом, когда она ещё была девчонкой. Перед тем как отправилась к мужу. Боярыня Настасья, нянька, возничие. Дружинники, которые ехали с нею через всю степь. Они-то ни в чём не повинны. Они ехали за своей княгиней... Духовник, отец Никон, который стоял позади неё в шатре с самого начала и видел всё своими глазами.

Ульяна посмотрела на Данилку. Лицо у него было белое, неживое, и губы сжаты в тонкую, упрямую полоску.

— Постой здесь. Мне... мне надобно попросить хана...

— Я с тобой пойду, матушка, — сказал мальчик и первым шагнул вперёд.

Когда они подошли, хан по-прежнему смотрел на неё. Всё с тем же цепким, внимательным прищуром, и ей вновь сделалось страшно от его липкого взгляда.

Но она кое-что задумала и хотела исполнить. Она — княгиня, должна радеть о своих людях. Потому Ульяна подошла к возвышению и поклонилась. Низко, как приходилось склоняться перед ордынским владыкой, но не так, как кланялся Глеб: не касаясь пальцами ковра, не ломая спину.

— Хан, — сказала она, и голос всё-таки дрогнул. Ульяна устыдилась, но упрямо договорила. — Муж мой ушёл. Я и сын — в твоих руках. Но люди, что приехали со мною, они здесь не по своей воле. Прошу тебя: отпусти их. Они тебе ни к чему, а мне за них перед Богом отвечать.

Толмач склонился к хану и зашептал. Хан слушал, не сводя с Ульяны глаз.

Она стояла перед ним и ждала. За её спиной отец Никон шептал молитву. В шатре всё ещё пахло чем-то густым и сладким, и у неё по-прежнему першило в горле.

Хан Тимур бросил всего несколько слов, и толмач сказал.

— Людей твоих Великий хан не тронет. Пусть едут. Но ты и сын останетесь.

Ульяна склонила голову.

— Благодарю тебя.

Слова дались ей тяжело, застряв поперёк горла, как рыбья кость. Благодарить человека, который только что забрал её жизнь...

Но Ульяна была княгиней и матерью. На её попечении остался единственный сын... Она сделает всё, чтобы его спасти.

Хан вдруг поднял руку, и шатёр притих. Он указал на Данилку и произнёс что-то коротко и властно.

— Хан велит мальчику подойти, — сказал толмач.

Ульяна похолодела. Рука сама потянулась к сыну, чтобы удержать, спрятать за спиной, но Данилка уже высвободился из её пальцев и шагнул вперёд.

Он подошёл к ханскому возвышению и задрал голову, потому что хан Тимур сидел высоко, а Данилка был всего-навсего восьмилетний мальчишка, доходивший взрослому мужу едва до пояса.

Хан с любопытством разглядывал его. Даже наклонился вперёд и упёрся локтем в колено, сощурив тёмные глаза. Затем он произнёс несколько слов.

Толмач перевёл.

— Хан говорит: отец от тебя отрёкся. Говорит, не его ты кровь. Что скажешь, мальчик?

Данилка молчал. Ульяна видела, как дрожат его пальцы, сцепленные за спиной, чтобы никто не заметил, и сердце у неё колотилось так громко, что казалось, его стук слышал весь шатёр.