— Покуда мы при хане Тимуре были, я молчал. Но нынче... нынче иное, Ульяна. Нынче ты не ведаешь, куда тебя везут и зачем, но ведаешь, что за человек этот Тагай. И ежели сидеть сложа руки и ждать, покуда он совершит всё, что задумал... скверно это закончится.

Ульяна торопливо кивнула.

— На Бога надейся, а сама не плошай, — добавил Никон тише, и усмешка тронула его обветренные губы. — Грубо сказано, да верно. Господь помогает тем, кто сам себе помочь не ленится. А коли придётся для того и обмануть, и сбежать, и руки замарать... что ж. Он разберётся. Ему виднее, кто праведник, а кто грешник.

Отец Никон обернулся к повозке, в которой за пологом спал Данилка, и добавил совсем просто.

— Спасай сына, Ульяна. Более тебе никто его не спасёт.

Княгиня проследила за его взглядом и вспомнила, что вот так же глядела на новорождённого сына, когда повитуха положила его ей на грудь, мокрого и красного, орущего во всю глотку. Она тогда была совсем юной и чуть не умерла, и бабы начали шептаться, мол, плохо дело, пора готовить княгиню...

А Ульяна прижимала к себе сына и думала только об одном: ни за что не отдаст его и не оставит.

Никогда.

***

Замыслить побег — это одно. Сбежать — совсем другое.

Прошло два дня, и ничего не изменилось, и изменилось всё.

Дожди вернулись и затянули степь серой, мокрой пеленой, через которую не проглядывалось солнце. Земля раскисла окончательно. Повозки увязали в грязи по самые оси, и воинам Тагая приходилось спешиваться и выталкивать их, упираясь плечами в борта, проваливаясь в чёрную жижу по колено. Лошади шли понуро, опустив головы, и Ульяна видела, как от них валил пар, смешиваясь с дождём.

Отряд едва полз. Тагай злился, покрикивал на своих людей, гнал вперёд, но ничего поделать не мог.

Темник больше не звал её к себе и не подходил сам. И прислужницу с тёплой водой не присылал. Но Ульяна не обманывалась. Он не забыл. Она знала это, потому что чувствовала его взгляд.

Он глядел на неё теперь почти постоянно, едва выпадало мгновение. На привалах, когда она выбиралась из повозки, чтобы размять затёкшие ноги. Когда шла куда-то, сопровождаемая стражником. Когда сидела на борту повозки и смотрела на серую степь.

Княгиня поднимала голову и натыкалась на его глаза. Тёмные, неподвижные. Он не отводил их и не прятал. Смотрел в открытую, смотрел бессовестно, не зная ни стыда, ни уважения к женщине.

На второй день, когда отряд встал на привал, Ульяна дождалась, пока стражник отойдёт, и подсела к Настасье, которая чинила Данилке рубаху

— Настасьюшка...

Женщина подняла голову и посмотрела на Ульяну, оторвавшись от шитья.

— Мы будем бежать, — просто сказала княгиня.

Настасья замерла с иглой в руке. Побледнела, пожевала губами, и Ульяна приготовилась к причитаниям, к охам, к «матушка, да ты в своём ли уме». Но боярыня лишь сощурилась и спросила хрипло:

— А этого, Тагая, прирежем по дороге, али как есть бросим?

Ульяна невольно прыснула и тотчас зажала рот ладонью, испугавшись собственного смеха. Давно она не смеялась. Давно.

— Бросим, Настасьюшка. Бросим и убежим.

— Жаль, — боярыня поджала губы и вернулась к шитью. — Ну, убежим так убежим. Когда?

— Вскоре... покуда дожди не кончились, да не увезли нам слишком далеко от дома.

Настасья прикусила нитку, оторвала и воткнула иглу в подол. Двигалась она при этом спокойно и неторопливо. Без всякой суеты.

— С Ратмиром надобно потолковать, — сказала Ульяна. — Только мне к нему не подойти. Стражники стерегут.

— Я потолкую, — Настасья фыркнула. — Подкормлю его, как обычно. Кому какое дело до толстой бабы с миской?

Она и прежде так делала: подкармливала дружинника, когда степняки не глядели, и те давно привыкли да перестали обращать внимание. На привале Настасья выждала, покуда стражник отойдёт, сунула в миску остатки лепёшки и потащила Ратмиру. Они обменялись словом-другим, не глядя друг на друга, и Настасья побрела обратно, а дружинник принялся жевать, будто ничего не случилось.

Вечером боярыня передала слова Ратмира. Каждую ночь тот следит за дозорами. Прежде лошадей стерегли пятеро, но как отъехал отряд подальше, да затянули дожди, подле табуна остаются лишь двое.

— А ещё Ратмир сказал, что нож ему не надобен, — Настасья зыркнула по сторонам и прошептала Ульяне в самое ухо. — Голыми руками, говорит, управлюсь.

Княгиня вспомнила его ночные слова. Ей он пообещал то же самое. Она знала, что дружинник сдюжит, коли придётся. Руки у него такие, что подковы гнут.

Данилке пока Ульяна говорить ничего не стала. Побоялась, что не удержит в себе. Девчонке-прислужнице тоже ни словом не обмолвилась. Ежели Тагай заглянет ей в глаза и почует неладное, быть беде.

Они и прежде старались припрятать то кусок лепёшки, то полоску мяса, а в последние дни берегли еду с особым тщанием. Вот и пригодилась сшитая Ульяной сума, в которую сложили то немногое, что могли унести с собой.