А на одном из привалов вылез из повозки и отец Никон. Он ещё не был стар и хотел размять кости, как сам сказал, так что Ульяна, Настасья и прислужница остались за пологом втроём.

Степь вокруг отличалась от той, что запомнилась Ульяне по дороге в ставку. Тогда, летом, трава стояла высокая и рыжая, а горизонт плавился от зноя. Нынче же, осенью, степь пожухла. Трава полегла и побурела, и колючий ветер гнал по ней тусклые волны, похожие на рябь в мутной воде. Низко опустилось и налилось серым небо. Солнце, когда показывалось, светило скупо, будто нехотя, и почти не пригревало. Колёса и сапоги утопали в пыли.

В самый первый день они ехали до сумерек, почти не устраивая привалов. Темник Тагай на каждом ставил дозоры и не позволял разводить костров. Если холодное мясо, запивая водой из бурдюков и заедая лепёшками. Ульяна, Настасья и девочка-прислужница ночевали в повозке. Княгиня хотела забрать к ним и сына, но Данилка напросился с Ратмиром и отцом Никоном спать под открытым небом, и она насилу отпустила, смирив себя.

Так прошла целая седмица. Дни постепенно сливались в одно неразличимое пятно, и Ульяна потеряла бы им счёт, не делай она тоненькие зарубки на бортах повозки.

На восьмое утро пошёл дождь.

Мелкая, противная морось, от которой медленно промокала одежда, и к вечеру не осталось ни одной сухой нитки. Вслед за одеждой промок и провис войлочный полог повозки, и на головы женщинам с него начали срываться холодные капли.

Дождь замедлил войско. Ноги воинов по щиколотку уходили в раскисшую землю, и грязь облепляла сапоги почти до колена. Каждый шаг сопровождался громким хлюпающим звуком и давался с трудом.

За все эти дни Тагай ни разу не подошёл к повозке. Ни разу не заговорил с Ульяной, даже не посмотрел в её сторону. Будто её и не было. Темник ехал впереди отряда на своём жеребце и не оборачивался назад.

Поначалу Ульяна обрадовалась. Не лезет — и слава Богу! Не надо видеть эти тёмные глаза, не надо слышать «хатун» и прятать кулаки в рукавах летника. Но к восьмому дню его молчание начало княгиню пугать.

На привалах стражники садились поодаль и переговаривались между собой, понизив голоса, и Ульяна, сколько ни прислушивалась, не могла разобрать почти ничего. Тагай вёз её, как везут поклажу, и княгиня была настороже.

Она пыталась поговорить с Ратмиром, но удавалось это нечасто. На привалах дружинника держали в стороне, и подойти к нему можно было, лишь когда стражники отвлекались на еду или коней. А передавать ему послания через Данилку, которого, единственного, подпускали к Ратмиру, она опасалась. Всё же сын был совсем ещё мальчишкой, пусть храбрился и всячески старался защищать мать. Но разумел он немного, и Ульяна не хотела, чтобы Данилка сболтнул лишнего при Тагае или ком-то чужом.

Однажды она подслушала разговор между сыном и Ратмиром.

— Дядька Ратмир, а мы далеко от дома?

— Далеко, княжич. Ещё много дней.

— А ты дорогу знаешь?

— Кое-что помню.

И тогда Данилка спросил об отце, и Ульяна поняла, что в глубине души он так и не принял, что Глеб их предал. Всё надеялся на что-то...

— А батюшка нас ждёт?

Ратмир в ответ промолчал.

Но вопрос сына о близости дома зародил у княгини и другую мысль. Когда они только ехали в Орду, Ульяна запоминала дорогу. Не нарочно, скорее от волнения и страха её взгляд цеплялся за приметы. Тогда ей хотелось верить, что она сможет вернуться тем же путём в княжество.

Ульяна запомнила и широкую, мелкую реку, которую они переходили вброд ещё в начале пути. Запомнила курганы — три невысоких, заросших бурой травой холма. За ними начиналась голая степь, без единого деревца, и тянулась она так далеко, что и краю не видать. А потом, ещё через несколько дней пути, степь пошла глубокими оврагами с красной глиной в стенах. Тогда-то Ульяна и поняла, что они подъезжают к Орде, потому что вскоре потянуло дымом и конским навозом, и на горизонте замаячили юрты ханской ставки.

И когда отряд Тагая тронулся в обратный путь, Ульяна ждала, что приметы пойдут вспять: сперва овраги, потом голая степь, потом курганы, потом река. Как бусины на нитке, нанизанные в обратном порядке.

Овраги появились на пятый день. Княгиня увидела красную глину и выдохнула с облегчением. Но потом прошло ещё несколько дней, и голая степь не кончалась. Курганов всё не было.

Ульяна считала зарубки на борту повозки и хмурилась. Когда они ехали в ставку, от оврагов до курганов было четыре дня. Нынче миновало уже втрое больше, а степь не менялась.

— Настасья, — позвала она тихо, когда повозка остановилась на привале. — Ты помнишь те холмы? Курганы, которые отец Никон крестил?

— Как не помнить, — боярыня поёжилась. — Страшные они были. Я потом ночь не спала, всё мерещилось.

— Мы едем уже какой день после оврагов, а курганов всё нет.

Настасья уставилась на неё. Потом медленно повернула голову и поглядела на степь за бортом повозки.

— Может, другой дорогой ведут? — прошептала она.

— Может, — сказала Ульяна.