Складка между бровей Тагая стала глубже, но он сдержал свой гнев.

— Садись, — сказал он, кивнув на кошму.

Ульяна помедлила. Потом опустилась на самый край, подобрав полы летника. Она села так далеко от мужчины, как позволял тесный шатёр.

Тагай потянулся к бурдюку, что лежал рядом, плеснул в деревянную чашу и протянул ей. Кумыс. Она отпила из вежливости, едва смочила бледные, поджатые губы. Отказаться означало оскорбить степняка. А она, верно, уже оскорбила его единожды.

— Ты заметила, что мы едем не той дорогой, — заговорил темник.

И его слова не прозвучали как вопрос.

Стало быть, ничего скрывать от неё он был не намерен, и Ульяну это не шибко обрадовало.

— Трудно было не приметить, — нехотя призналась она.

Тагай довольно отпил из своей чаши и утёр губы тыльной стороной ладони.

— Хан Тимур стар, — произнёс о, — и болен. Грядёт война, которую он не сможет выиграть.

Он помолчал, будто давал Ульяне время осмыслить.

— Хан Тимур — дерево, у которого сгнили корни. Оно ещё стоит, но первая буря его повалит.

Ульяна слушала и чувствовала, как холод забирается внутрь, под самые рёбра. Она начинала понимать, и от этого понимания ей делалось дурно.

— Хан Тимур слаб, — повторил Тагай, и на этот раз голос его зазвучал иначе. Твёрже. — А я крепок и молод. У меня есть люди, которые за мной пойдут. А с твоим княжеством, хатун, стану ещё и богат.

Он произнёс это спокойно, как говорят о деле решённом. Не хвастал и не бахвалился. И Ульяна поняла, что это не пустые слова.

— Куда мы едем? — спросила она, не надеясь получить ответ.

И оказалась права.

— Всему своё время, хатун. Всему своё время, — довольно усмехнулся Тагай, явно забавляясь неведением Ульяны.

Думала ли русская княгиня, что однажды станет тосковать по ордынскому хану?..

А нынче Ульяна едва ли не добрым словом вспоминала хана Тимура. Когда смотрела в лютые, чёрные глаза Тагая. Когда чувствовала, как его липкий взгляд скользил по её лицу и одежде, а губы кривились в брезгливой, недовольной усмешке.

«Ты не вымылась, хатун».

Ульяна прикусила изнутри щёку, чтобы не выдать отвращение, всколыхнувшееся в груди. Тагай предал хана, который доверял ему, как себе. Который дал ему войско и ярлык. Украл у него пленницу...

А Айгуль? А мальчишка, его сын? Они остались в ставке, под рукой хана, которого Тагай предал. Когда Тимур узнает — а он узнает, потому что такие вещи не скроешь, — гнев его обрушится на тех, до кого он сможет дотянуться. На жену и на ребёнка.

Тагай это понимает. Не может не понимать. И всё равно делает.

Ульяна вспомнила разбитое лицо Айгуль. Косу, наброшенную на скулу, чтобы спрятать синяки.

Тагай поступил с семьёй точно так же, как Глеб поступил с ней и Данилкой. Только Глеб хотя бы трусил и стыдливо отводил взгляд, не в силах смотреть на жену и сына. А Тагай кривил в довольной усмешке губы.

Корни сгнили — руби дерево.

Жена мешает — ударь.

Хан ослабел — предай.

— Ты красивая женщина, хатун, — сказал Тагай, и от этих слов Ульяну прошило холодом, будто ледяной воды плеснули за ворот. — Я возьму тебя в жёны. Мне не нужен ваш священник и ваше венчание. Мне не нужны ваши обряды.

— Коли жив мой муж...

— Жив твой муж, — перебил её Тагай и недовольно щёлкнул языком. — Но тебе-то что с того? Он тебя продал хану, как кобылу на торгу, да забыл. А я не забуду.

Договорив, темник подался вперёд. Его тёмная жилистая рука с короткими крепкими пальцами легла на кошму между ними и поползла к её руке. Пальцы Тагая сомкнулись на её запястье, и она отдёрнула руку, словно обожглась. Темник разжал хватку. Он позволил ей вырваться. Ведь едва ли её силы хватило бы против него.

Встретив её разгневанный взгляд, Тагай негромко, хрипло засмеялся, и от этого смеха у Ульяны по спине побежали мурашки, потому что в нём прозвучало предвкушение. Как у кота, который лапой придавил мышь и отпустил поглядеть, далеко ли побежит.

— Норовистая кобылка, — проговорил он довольно. — Люблю таких.

Он помолчал, и усмешка сползла с лица, и оно сделалось злым.

— Только уж слишком норовистой не будь, хатун. А то придётся обламывать.

Кровь прилила к щекам княгини, и она вскочила на ноги. Запястье там, где его коснулись пальцы Тагая, горело, будто обожжённое. Она рванула к пологу и откинула его. Выскочила наружу, и холодный степной воздух ударил ей в лицо, но не остудил, а только острее обжёг горящие щёки.

Ей в спину летел хриплый смех Тагая. Он не стал её удерживать и не пошёл следом. К чему? Он ведь знал, что деться ей от него некуда.

Ульяна шла, почти бежала, не разбирая дороги, и видела перед собой только тёмную степь и силуэты повозок впереди. Сапожки проваливались в сырую землю, подол летника волочился по грязи. В ушах всё ещё стоял ленивый, сытый смех Тагая.

«Придётся обламывать».