У ханского шатра забегали люди. Стражники расступились, откинули полог, и всадники один за другим скрылись внутри. Женщины бросили свои дела и припали к кострам, подготавливая кушанья. Только и звенели колокольчики в их косах, когда относили густо заставленные подносы в ханский шатёр. Вскоре к нему потянулись оставшиеся в ставке воины. Шли они торопливо и на хожу оправляли оружие.

— Кто это, матушка? — Даниил нахмурился совсем по-взрослому.

— Не ведаю, сынок.

Ульяна и вправду не знала. Но видела, что приехавшие — не рядовые воины.

Девчонка-прислужница, заставшая у полога, выглядела испуганной. Губы её были сжаты, глаза бегали, а тонкие пальцы мяли край рукава, скручивая ткань в жгут.

— Что случилось? — спросила Ульяна, показывая рукой на всадников. — Кто приехал?

Прислужница затрясла головой. Залопотала быстро, сбивчиво, и Ульяна не поняла ни слова. Потом девочка осеклась, нахмурилась, видно, вспоминая те русские слова, которые они разучивали накануне, и выдавила.

— Большой... муж... Там, — она махнула рукой на восток. — Далеко...

— Из столицы? — попробовала угадать Ульяна. — От другого хана?

Девочка не поняла, замотала головой, и на глазах у неё блеснули слёзы. Она хотела объяснить, отчаянно хотела, но слов не хватало. И тогда она подняла руку, ущипнула себя за предплечье до красной отметины и показала княгине. Потом ткнула пальцем в сторону ханского шатра.

— Больно, — сказала по-русски.

Слово она выучила утром, когда Данилка обжёгся о котёл, и Настасья причитала.

— Больно. Плохо.

И прижала ладони к лицу, раскачиваясь из стороны в сторону, как раскачиваются, причитая, над покойником.

Ульяна переглянулась с Настасьей. Боярыня стояла у очага и глядела на девчонку с тревогой.

— Худо дело, матушка, — тихо проговорила Настасья. — Гляди, как девку перепугало.

Ульяна кивнула. Она не знала, кто приехал и с какими вестями. Но чутьё, унаследованное от отца, то самое, что помогло ей нащупать верные слова в ханском шатре, подсказывало: что-то в ставке пошло не так, как задумывал хан Тимур.

Уже третий день, как ему даже до неё не было дела. После пира, когда он показал Ульяне темника Тагая, хан Тимур со своей пленницей больше не говорил и к себе в шатёр не звал.

Вопрос лишь в том, к добру это или к беде.

Остаток дня Ульяна провела в юрте. Выходить не стала: пока в ставке гостили незнакомые воины, лучше было не мозолить глаза.

С девчонкой-прислужницей они продолжали учить слова. У Данилки выходило даже лучше, чем у матери: кое-что он нахватался у дружинников ещё в тереме, многие разумели язык ордынцев, вот и прилипало по чуть-чуть.

Вечером из ханского шатра доносились громкие, сердитые голоса. Однажды Ульяне показалось, что она услышала, как говорил хан Тимур: резко, отрывисто. Он был зол.

А на рассвете княгиню разбудил конский топот. Она выглянула из юрты и увидела, как посланники покидают ставку. Уехали они так же стремительно, как прискакали и унеслись на восток, прежде чем солнце поднялось над краем степи.

Ульяна выждала до полудня. Убедилась, что никто не рыщет по ставке с озабоченным видом, поднялась, одёрнула летник и повернулась к сыну.

— Пойдём к дядьке Ратмиру.

Дружинника они нашли на прежнем месте, у невысокой коновязи. Он сидел, привалившись спиной к столбу, и латал рубаху. Вернее, пытался латать, потому что иголка в его широких пальцах выглядела до того нелепо, что Ульяна в другое время непременно бы улыбнулась.

Он поднялся при виде княгини. Данилка кинулся к нему со всех ног, и Ратмир положил тяжёлую ладонь ему на голову, и мальчик замер, прижавшись к его боку.

За несколько минувших дней Ратмир похудел и осунулся, кожа нынче обтягивала широкий подбородок и скулы. Разбитые губы зажили, но на шее чуть ниже уха темнела свежая полоса: след от удара, будто его хлестнули плетью или верёвкой.

Ульяна скользнула глазами по этой отметине и тут же перевела взгляд выше, на лицо Ратмира, надеясь, что Данилка, уткнувшийся дружиннику в бок, не заметил.

— Видала, Ульяна Дмитриевна, как взбаламутилось змеиное гнездо? — спросил дружинник. — Добрая половина войска ушла. Накануне псы другие прискакали.

— Тише ты, — Ульяна оглянулась на стражника.

Тот хоть и стоял поодаль, мог услышать.

— Хан Тимур со мной по-русски говорил, — произнесла она, окинув Ратмира строгим взглядом.

Тот без слов уразумел, о чём толковала княгиня, и виновато склонил голову.

— Хан хочет выдать меня за своего темника. Тагая, — одними губами прошептала Ульяна.

Злость вспыхнула в глазах Ратмира, и он заскрежетал зубами.

— Не слыхал о таком, — смирив себя, произнёс тихо. — Зато слыхал, что в столице у них занялась большая смута. Кто-то из ханских родичей мутит воду. Кровь пролилась. А посланники приезжали просить подмогу.

Ульяна ошеломлённо выдохнула и поднесла ладонь к губам, пряча волнение. Широко распахнутыми глазами она всмотрелась в лицо Ратмира. Тот казался довольным.

— Коли б и мы с места снялись... — пробормотал тот себе под нос. — Может, сдюжили бы сбежать.

Княгиня только резко мотнула головой: молчи, мол. Да и Данилка рядом стоял, мог услышать то, что не для его ушей предназначалось.