Лодка нарочно установлена на опорах, встроена в гнездо из камней и окружена деревьями. Она старая и красивая, корпус выветрился до серебристо-серого цвета, совпадающего с корягами, разбросанными вдоль берега. Кто-то построил бар прямо на ее палубе. Там висят гирлянды, которые еще не зажжены, и все это открыто небу, словно самая невероятная крышная терраса в мире.

Вывеска, нарисованная от руки, прислонена к одному из камней: «Риптайд».

— Идеально, — выдыхаю я.

На палубе лодки есть несколько человек, пьющих в свете позднего полудня. Набор деревянных ступеней, выветренных временем, ведет вниз от корпуса лодки, вырезанных в скале и песке, уходя под землю. Внизу тяжелая дверь — старая, с железными полосами, будто когда-то принадлежала пиратскому кораблю.

— Нам стоит зайти, — говорит ракушка. — У меня хорошее предчувствие.

Я немедленно оглядываюсь, чтобы увидеть, кто-нибудь слышит это. До сих пор каждый раз было так громко, что разносилось по всему пространству вокруг меня. И все же, похоже, никто не замечает.

Как только дверь открывается, первое, что меня встречает, — звук: низкий, теплый гул разговоров и музыки, звон бокалов, смех, отражающийся от каменных стен. Второе — запах соли, старого дерева и чего-то жареного, отчего мой желудок начинает урчать, напоминая, что я не ела ничего с тех крекеров в машине.

И третье — вид.

Подземный бар встроен в остов старого кораблекрушения. Потолок — это сам корпус, изогнутый и массивный, ребра древней древесины аркой нависают над головой. Стены с одной стороны — грубый камень, с другой — открытый воздух, потому что все это вырублено прямо в скале, и дальняя стена просто… отсутствует. Это проем, широкий и захватывающий дух, открывающийся прямо на океан. Внизу простирается прибрежный пляж, волны накатывают так близко, что на губах чувствуется соль, а горизонт окрашивается в оранжевые и розовые тона в предзакатном свете.

В такие моменты я замираю, полностью отрешенная от всего остального.

Зал заполнен примерно наполовину, и группа женщин с волосами, которые шевелятся как живые, смеется в угловой кабинке. У пожилого мужчины за стойкой кожа на предплечьях покрыта едва заметной чешуей, ловящей свет, как рыбья кожа. Двое медленно танцуют у старого музыкального автомата.

Я замечаю свободный стул у барной стойки и направляюсь к нему, скользя на потертое кожаное сиденье и ставя рядом свою сумку с пульсирующим, полным мнений пассажиром.

Может, здесь я проверю теорию, слышу ли ее только я или нет.

На грифельной доске на стене перечислены коктейли с названиями вроде «Гибель сирены», «Подводное течение» и «Безумство полнолуния», а также целый раздел, посвященный устрицам. И, судя по тому, как каждый здесь постоянно поглядывает на бар, есть еще кое-что.

Точнее, кое-кто.

Он за стойкой, ко мне спиной, тянется к верхней полке за бутылкой, и первое, что я замечаю, — его волосы. Серебряные. Не седые — это теплое серебро, будто лунный свет, вплетенный в пряди, и они падают чуть ниже плеч, сейчас стянуты в небрежный пучок. Второе, что я замечаю, — татуировки. Они спускаются по его предплечьям, которые выставлены на всеобщее обозрение, потому что рукава закатаны до локтей, и выглядят они морскими.

Он поворачивается.

Золотисто-карие глаза, такие яркие, что он… ну, он, скорее всего, сверхъестественный. Он необычно красив, но при этом и обычно. Сильный нос, слегка надутые губы, немного прикрытые веки, и черты лица, которые хмурятся с такой интенсивностью….

— О нет.

Я задерживаю дыхание, стреляя взглядом по сторонам, не слышал ли кто-нибудь ракушку. Кажется, никто не обращает внимания — большинство женщин просто смотрят на бармена. Ладно, слава богу. Я стараюсь не огрызаться на ракушку и просто сидеть и наблюдать, как он двигается с этой плавной, неторопливой уверенностью. Он ставит бутылку и тянется за бокалом, и все это настолько небрежно, так невыносимо привлекательно, что я пялюсь в упор, когда он бросает взгляд в мою сторону.

То, как его глаза сужаются, будто он удивлен, что я так пристально на него смотрю, заставляет кровь отхлынуть от моего лица.

— Он нас заметил. Ой, как здорово!

Я сверлю взглядом свою сумку и пытаюсь с ней заговорить. С каких это пор «нас»? Разве она не повторяет меня?

Нет, это терпимо. Все нормально. Я с этим справлюсь. Может, я даже смогу использовать это для своей книги — проклятая героиня с зачарованным предметом, который озвучивает то, что обычно держат в себе. Неплохо. Надо записать…

Бармен оказывается передо мной с энергией человека, который прекрасно знает, какой эффект производит.

— Что тебе налить?

Его голос низкий. Слегка хрипловатый. Как гравий, завернутый в бархат, — фраза, которую я бы стерла, если бы набрала в рукописи, но здесь, лично, глядя на него, это единственное точное описание.

— Клубничную дайкири, — говорю я. — Добавьте дополнительную порцию.

Одна бровь приподнимается. Едва заметно.

— Четыре часа дня.