— Подписывай уже, — коротко говорю я.

— Я ещё не дочитала, — отвечает она с лёгкой издёвкой.

Я. Тут. Главный.

Я, а Люба смеет при моём юристе провоцировать меня. Что же, ни одной женщине не стоит проверять моё терпение.

Ни одной.

— Когда подпишешь, поговорим о твоём сокращении, Люба, — тихо говорю я. — Начну реструктуризацию с вашего отдела. С тебя.

30. Завидуй потише

Говнюк он и есть говнюк.

Но мне всё равно обидно. Адам решил меня унизить перед Ильёй Владимировичем. Мог бы один на один рассказать мне о моём сокращении.

Поэтому я на секунду теряюсь. Он пробивает мою броню, к горлу подкатывает слёзы обиды и я с трудом выдыхаю.

И в эту секунду, когда я теряю контроль, в глазах Адама проскальзывает злорадная насмешка.

Я поджимаю губы. Не отвожу взгляд и прищуриваюсь. Не по-мужски! Хочется сказать ему какую-нибудь гадость, но я сдерживаюсь. Ведь у меня хватает ума не отвечать на его агрессию в присутствии его юриста.

Я вот чувствую границы уважения и самоуважения, а этот павлин с куриной жопой — нет.

Я возвращаюсь договору. Дочитываю, и понимаю, что мне нужна ручка. Я отвечу Адаму в иной форме.

Я медленно поднимаюсь на ноги, расправляя плечи. Пусть Адам упивается своей минутной победой, у меня ещё есть силы держать удар.

Делаю шаг к столу под пристальными, изучающими взглядами двух мужчин.

В этот момент ткань блузки расходится до опасной глубины. Я замечаю, как Адам на секунду задерживает взгляд, а юрист вежливо, но поспешно отводит глаза в сторону.

Это секундное замешательство мужчин возвращает мне полное хладнокровие. Контроль над ситуацией в моих руках.

Потому что я — женщина.

А Адам капризный незрелый мужик, который никак не может совладать с инстинктами. И это его бесит.

Дурак.

С невозмутимым видом я кладу договор на полированную поверхность стола. Подхватываю увесистую ручку Адама и наклоняюсь над бумагами. Нарочито медленно, аккуратно вывожу каждую букву своей подписи, фиксируя этот финал.

Когда чернила подсыхают, я выпрямляюсь, аккуратно кладу ручку на место и смотрю Адаму прямо в глаза. Мой ход сделан.

Козлина. Хочешь сократить? Сокращай… Но по правилам, козлина. Два месяца до увольнения и выходное пособие в размере среднего месячного заработка.

Уйду ли я сама? Нет. Досижу законные два месяца, заберу расчёт, а потом этот козлина будет ещё пару месяцев оплачивать мои поиски новой работы, пока я буду неспешно ходить по собеседованиям. И только тогда я гордо попрощаюсь с коллегами.

— Вы забыли подписать и второй экземпляр, — напоминает Илья Владимирович.

И я опять медленно наклоняюсь. Глаза Адама возмущённо расширяются, и он с трудом удерживает взгляд на моём лице. Подписываю. Откладываю ручку.

— Буду ждать официального уведомления о моём сокращении, — говорю я, немного прищурившись.

— Будет тебе уведомление, — Адам немного подаётся в мою сторону.

Когда он выдыхает, крылья его носа гневно вздрагивают. Не будь в кабинете Ильи Владимировича, то он бы меня на кусочки порвал.

Я разворачиваюсь на каблуках с обманчивой лёгкостью. Шагаю ровно и неторопливо. Пусть Адам видит, что у меня нет ни единой причины бежать из этого кабинета.

Спиной, пониже поясницы, я буквально кожей чувствую его тяжёлый взгляд. Бессовестный. На мою пятую точку смотрит и юриста своего не стесняется.

Толкаю массивную дверь и выхожу в просторную, прохладную приёмную.

Стоит мне сделать пару шагов, как оценивающий взгляд Виолетты медленно сканирует меня с ног до головы.

На секунду её глаза задерживаются на вырезе моей блузки. Декольте стало заметно глубже. Виолетта подозрительно прищуривается, в её голове явно со свистом закрутились шестерёнки кадровых интриг.

Я готова уже выйти. Тишину приёмной резко взрывает угрюмый, хриплый от едва сдерживаемого бешенства голос Адама из коммутатора:

— Виолетта, милая. Свяжись с отделом кадров. Пусть подготовят для Лапкиной Любви заявление о сокращении.

Он назвал Виолетту милой? Они точно спят!

Я замираю и медленно оборачиваюсь через плечо. На лице Виолетты в ту же секунду расцветает гримаса торжества. Её взгляд вспыхивает высокомерием, она подаётся вперёд и тихо, с ядовитой усмешкой шепчет:

— Что, Любочка… сиськи не помогли? Я же говорила. Ты не в его вкусе.

— Так и хочется пошутить про столяра и доску, — хмыкаю и подмигиваю обалдевшей Виолетте.

Она привыкла, что её никто не хамит в ответ. Одни не понимают её агрессии за милой улыбкой, другие не хотят связываться с очаровательной змеёй, а третьи опасаются.

Теперь понимаю, почему опасаются. Эта гадина — любовница Адама.

Но я могу не боятся. Меня же и так сокращают.

Затем я под возмущённым взглядом Виолетты подхватываю свои тяжелые полушария и мягко их поправляю. Я так никогда не делала. Я всегда стеснялась своих объёмов и габаритов.

— Отвратительно, — говорит Виолетта.