В дорогом, идеально скроенном костюме из серой шерсти в тонкую полоску. На его переносице поблескивают очки в тонкой стильной оправе, а русые волосы аккуратно зачесаны на левую сторону.

Перед ним на полированной поверхности стола лежит стопка документов.

В момент моего появления их тихий, вкрадчивый разговор мгновенно обрывается. Мужчины синхронно замолкают и обращают свои взгляды на меня.

— Доброе утро, — здороваюсь я и смотрю на Адама Аркадьевича..

В белоснежной, безупречно отглаженной рубашке он почему-то выглядит намного строже своего собеседника. Пусть даже верхняя пуговица его сорочки расстегнута, а рукава небрежно закатаны до локтей.

Он сидит, откинувшись назад, но в этой его вальяжной позе мгновенно проскальзывает острое напряжение, стоит его взгляду зацепиться за мой силуэт.

Его темные глаза хищно сужаются. Он медленно сканирует меня сверху вниз. Взгляд замедляется на моих намеренно растрепанных волосах, задерживается на глубоком вырезе рубашки. Потом опять поднимается и замирает на моих искусанных, пухлых и вызывающе ярких губах.

Не ожидал такую корову увидеть, засранец?!

Мускулы под тонким хлопком рубашки натягиваются, а пальцы, которые барабанят по подлокотнику, замирают в сантиметре от кожи.

Пусть он не здоровается, но меня приветствует его посетитель:

— Доброе утро, — и напряженно поправляет очки на переносице.

Он смотрит мне в лицо, но он уже успел заценить моё декольте. Чёрт. Я же не знала, что Адам не один, но я не позволяю себе покраснеть.

— Это Илья Владимирович, один из моих ведущих юристов, — вместо приветствия бросает Адам Аркадьевич. Его голос звучит глухо и непривычно строго. — Он тут, чтобы помочь с покупкой квартиры, которую я тебе обещал.

Мужчина в очках понимающе кивает, ничем не выдавая своего удивления моим внешним видом. Юридическая выдержка. Он легким, отработанным движением придвигает стопку документов к самому краю стола.

— Любовь, — Илья Владимирович вежливо улыбается. — Пожалуйста, присаживайтесь и внимательно ознакомьтесь с этим договором купли-продажи от застройщика. В первую очередь досконально проверьте все свои персональные данные.

Адам в этот момент молча берет со стола дорогую ручку и начинает неторопливо крутить ее между длинных пальцев. Его напряженная поза выдает, что мой провокационный вид сбил его деловой настрой.

— Двухкомнатная? — спрашиваю я и не отвожу взгляд от Адама.

— Две комнаты и кухня-гостиная, — поясняет Илья Владимирович. — Седьмой этаж. На две стороны.

— Как и обещал, — Адам прищуривается. — Могла, конечно, остаться ни с чем, но ты справилась.

Я медлю. Пытаюсь отыскать в бессовестных глазах подвох. Две комнаты и кухня-гостиная?

Я медленно подхожу к столу, не отрывая взгляда от Адама, и уверенным движением подхватываю увесистый договор.

Сажусь в низкое кожаное кресло напротив мужчин. Кресло настолько глубокое, что я буквально утопаю в нем. Моя юбка до колен при этом опасно приподнимается, открывая колени, а расстегнутый воротник рубашки в таком положении открывает еще более волнующий вид на ложбинку груди. Я закидываю ногу на ногу.

Кажется в этот момент, илья Владимирович аж сглатывает.

В кабинете воцаряется напряженное молчание. Слышно только мерное, тяжелое дыхание Адама и едва заметный скрип ручки, которую он продолжает крутить в пальцах.

Начинаю внимательно читать страницу за страницей. Две комнаты и кухня-гостиная...

Вчитываюсь в каждый пункт: предмет договора, сроки сдачи дома, застройщик, мои паспортные данные.

Я ищу подвох. После того, как Адам кинул меня и сыновей, я ему не верю. Он говнюк.

Илья Владимирович деликатно поправляет очки, стараясь смотреть исключительно перед собой. Адам же, напротив, маскировку не использует.

Я физически чувствую его прожигающий, тяжелый взгляд, который скользит по моим волосам, спускается к декольте и задерживается на подрагивающих от напряжения пальцах, листающих договор.

Я делаю медленный, глубокий вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь от этого удушающего внимания. Но это оказывается ошибкой.

Ткань моей строгой рубашки натягивается на груди до предела. Пуговица, которая удерживала декольте на грани приличия и отделяла мой образ от откровенной пошлости, не выдерживает натиска.

Нитка лопается, и кругляшок пластика отрывается от ткани. Она летит по дуге, с тихим стуком падает на полированный стол и катится прямо к Адаму Аркадьевичу.

Расстегнутые полы рубашки мгновенно расходятся в стороны, распахивая вырез до непозволительной, опасной глубины.

Оба мужчины синхронно, словно завороженные, провожают взглядом отлетевшую пуговицу, пока та не замирает прямо перед Адамом.

Я замираю с договором в руках. Боюсь даже шевельнуться, чтобы ткань не разошлась еще сильнее.