— А я-то думаю… так много общего у вашей мамы с этим тиранозавром, — он тычет узловатым пальцем на зубастого динозавра и оглядывается, — добрый вечер, дорогуша.

— Что вы тут забыли?! — рявкаю я несдержанно и шагаю к столу.

— Анечка, — Аркадий улыбается нашей воспитательнице, — душа моя, я так бы не хотел, чтобы ты слышала, как Люба кричит на меня.

Анечка кивает и под хитрым взглядом Аркадия краснеет. Краснеет! Она смутилась от улыбки этого вредного старика.

Анечка прикрывает дверь, а Аркадий отправляет в рот последний кусочек булочки, жуёт и прихлёбывает шумно из кружки с чаем.

Я стою перед ним.

Он сидит на низком детском стульчике. Я выше. Я смотрю на него сверху, но я не чувствую власти над ситуацией.

— Как вас вообще пустили…

— Я умею с людьми договариваться и дружить, — Аркадий прищуриваться. — Умею располагать к себе женщин. Они мне начинают доверять через минуту. И с удовольствием, — скалится в двусмысленной улыбке, — угощают булочками.

— Бессовестный, — заявляю я, а потом обращаюсь к сыновьям. — Быстро встали и поехали домой.

— Нет, — говорит упрямо Федя.

— Нет, — повторяет за братом Стёпа.

Понимаю, что мне придётся с боем тащить сыновей из детского садика.

— Дедарка пришёл на деловые переговоры, — Федя щурится. — С тобой. А вот мы…

— Протоколист и арбитр, — Аркадий хмыкает, а мои сыновья в восторге приоткрывают рты. Раньше слов таких не слышали, но звучит очень серьёзно и важно.

Пятилетки такое любят, а старый хрыч это слишком хорошо понимает.

Он — опасный манипулятор детских душ.

Стёпа встаёт, шагает в угол комнаты, подхватывает свободный стульчик и сердито тащит его к столику. Ставит передо мной, указывает рукой и командует:

— Садись!

— Садись, Люба, — Аркадий хмыкает, — нам есть о чём поговорить, — видит в моих глазах опасливое напряжение перед низким сидением. — И я верю в твои колени. Я же смог и ты сможешь.

— Можно я постою? — говорю я. — Я же потом не встану.

— Нельзя, — безапелляционно отрезает Аркадий. — В переговорах есть свои правила, люба. Протокол, — косит на сыновей, а тем внимают каждому слову, — и регламент.

— Да, регамент! — тут же авторитетно заявляет Федя. Понятия не имеет, что это, но дедарку поддерживает на все сто процентов. — Садись.

Аркадий прищуривается. И я, и он понимаем, что у меня сейчас нет никаких шансов против его команды с арбитром и протоколистом.

— Ну, хорошо, — с угрозой отвечаю я.

34. Придушу

Сидеть за детским столом очень неудобно. Колени ноют, икры тянет болью от перенапряжения, а Аркадий будто и не чувствует никакого дискомфорта от своей нелепой позы кузнечика.

— Итак, — говорит он и с серьёзным видом отставляет кружку с недопитым чаем.

Мои сыновья копируют его уверенный взгляд и осанку. Очень им нравится быть протоколистом и арбитром.

— Люба, какие у тебя планы на моего сына? — спрашивает Аркадий и прищуривается.

— Никаких, — прищуриваюсь я в ответ.

— Ты должна была покраснеть, — Аркадий прищуривается сильнее, — смутиться и замямлить что-нибудь невразумительное, если хотела, чтобы я отстал.

— Вот как?

— Вот так, — Аркадий кивает и не сводит от меня взгляда. — А ты ведёшь себя упрямо и провокационно.

— Ну вот обалдеть теперь, — цежу я сквозь зубы и не совсем не планирую краснеть и смущаться. — Может, я теперь и дышу провокационно?

— Именно, Любаша.

Я злюсь.

Меня Аркадий бесит.

Я в его глазах вижу тень Адама. Этот старик породил и воспитал придурочного сына, который ненавидит и презирает женщин.

— Такая Адаму и нужна, — заявляет Аркадий, продолжая прищуриваться на меня.

— В жопу Адама, — я не успеваю обдумать мой ответ.

Мои сыновья синхронно открывают рты, в детском шоке смотрят на меня, и Федя шепчет:

— Мама, сейчас не время для жоп.

— Мама, это переговоры, — Стёпа присоединяется к брату.

— Протоколист и арбитр правы, — Аркадий расплывается в ехидной улыбке.

Он от этой всей абсурдной ситуации кайфует. Ему нравится сидеть на детской табуреточке, жевать булку, вести со мной переговоры о сыне и называть меня упрямой провокаторшей.

Он наслаждается моментом.

Наслаждается детской непосредственностью моих сыновей.

Наслаждается моей женской яростью.

Наслаждается своей старческой безнаказанностью.

— Хорошо, если сейчас жопы под запретом, — я подаюсь в сторону Аркадия и перехожу на зловещий шёпот, — ваш сын вне системы моих жизненных координат.

— Ох, как он тебя зацепил, — Аркадий тоже поддаётся в мою сторону.

Я, кажется, слышу, как хрустит его спина, но безумный дед не показывает вида, что его беспокоит спина.

— Не смешите, — в ярости клокочу я.

— Молодая дура его не потянет, — Аркадий игнорирует мой ответ. — В тебе много минусов, Люба. Я не буду этого отрицать…

— Наша мама — хорошая, — Стёпа хмурится.

— Самая лучшая, — Федя поджимает губы.

— Протоколист и арбитр правы, — теперь моя очередь улыбаться.