Этот поцелуй превращается во что-то пугающе интимное. Без борьбы, без масок. Моя ладонь перемещается к его щеке. Мышцы его лица его напряжены.

Он весь замер и дезориентирован.

Я отстраняюсь. Дышу глубоко, а Адм молча прищуривается, а после разворачивается и уходит прочь.

Я за ним. Он ничего не говорит, когда я прижимаюсь к нему и подхватываю под локоть.

Мы выходим к веранде, где нас уже ждут.

— Где шлялись? — Аркадий прищуривается во главе стола. — Некрасиво заставлять ждать всю семью.

На белоснежной накрахмаленной скатерти красуются фарфоровые блюда с пышными круассанами и тонкими кружевами блинчиков.

На большой сковороде, которая стоит на деревянной доске, шкворчит золотистая яичница-глазунья из десятка яиц, окруженная сочными, идеально поджаренными до хрустящей корочки сосисками и тонкими ломтиками бекона.

В стеклянных пиалах поблескивает янтарный мед, выложены ровные горки свежих ягод — крупной малины и черники. В центре высится запотевший стеклянный кувшин с апельсиновым фрешем.

— Мы на завтрак не останемся, — говорит глухо Адам.

— Это ещё почему? — Марина медленно садится по правую сторону от Аркадия. Её взгляд вспыхивает злорадством. — Всё-таки поссорились, что ли?

— Нет смысла, — Адам пожимает плечами. — Это была постановка. Вы купились, — отступает от меня на шаг, — и мне стало скучно.

После этого он разворачивается и шагает по дорожке в сторону припаркованных машин. Раздражённо приглаживает волосы ладонью.

— Какого чёрта? — Аркадий приподнимает бровь.

24. А мы настроились!

— Что-то я не понял, — Глеб медленно моргает.

— Присоединяюсь, — Демьян хмурится на меня. — Может, ты объяснишь, что это было?

Я оглядываюсь.

Жду, что Адам вернётся и всё по-человечески объяснит.

Но нет.

Он уезжает. Я вижу, как мелькает чёрный блестящий бок его машины за кустами.

— Вот же говнючело, — не могу себя сдержать от злого оскорбления.

— Мам, мы тоже домой? — тихо спрашивает Стёпа и хочет сползти со стула.

— Сиди, — мрачно приказывает Аркадий, а после встаёт и уверенным движением кидает ему тарелку яичницы и две сосиски. — Сиди и ешь.

Потом и Феде накладывает завтрак:

— И ты тоже сиди и ешь.

Вручает мои сыновьям по вилке и обратно садится. Вздыхает и говорит:

— Ты тоже, ради бога, сядь, Люба. И так из-за вас завтрак поздно накрыли.

— Садись, — шепчет Марго и тянет меня за руку, вынуждая сесть.

Я сажусь.

Марина с меня взгляда не спускает. Когда я сердито разрезаю круассан, она спрашивает:

— Постановка?

— Вы нас развели? — Демьян вскидывает бровь.

— Ты его точно нагуляла, Мариша, — Аркадий кусает сосиску, капля жирного сока стекает по подбородку. — Вот я не настолько говнюк, чтобы уродился такой Адам.

— Говнюк, — повторяет Соня в детском кресле рядом с Демьяном и отправляет в рот кусочек брокколи.

— Да, Соня, — Демьян кивает. — Тут не поспоришь. Адам в своём репертуаре.

— И нас бросил, — Стёпа вздыхает и сосредоточенно жуёт сосиску. — Как мы домой доедем?

— А он мне почти понравился, — Федя отрывает кусочек хлеба и макает его в глазунью.

— Можешь радоваться, — Аркадий смотрит на Марину, — сыночек как был бобылём, так и остался. Зря мне всю ночь мозги колупала.

Я тонким слоем намазываю сливочное масло на половинку круассана. Он уехал. Просто взял, психанул и бросил меня с двумя детьми в чужом доме с чужими людьми.

Не по-человечески.

Не по-мужски.

Короче, я в шоке.

— Не переживай, Стёпа, — Вика наклоняется к моему сыну и шепчет, — довезём мы вас домой.

— За маму обидно, — тихо отвечает Стёпа, — она расстроилась.

— Всё хорошо, — я улыбаюсь.

— Мальчики, — Марго хмурится и смотрит на мужа и Демьяна, — я надеюсь, что вы это вот так не оставите. Я, конечно, понимаю, что Адама поздно воспитывать, но поступил он по-свински.

— По-свински, — повторяет Максим на коленях Глеба и жадно вгрызается в сосиску.

— Мамочка, — Федя заглядывает в моё лицо и заботливо подкладывает мне в тарелку кусочек бекона, — зато у тебя есть мы. Хочешь, мы его побьём?

Меня резко и бескомпромиссно топит нежностью к сыновьям. Целую каждого в макушку. Они морщат носы, но всё же улыбаются.

За нами внимательно наблюдает Аркадий, который недовольно вздыхает:

— То есть мне не ждать ещё пятерых внуков? Не ждать маленькую кучку противных и орущих Соколовых, которые будут обсираться и орать?

— Нет, — я перевожу взгляд на Аркадия. — Это была просто провокация.

Мы смотрим друг на друга. В старческих глазах вспыхивает обида, злость и разочарование.

Он бьёт кулаком по столу. Звякают тарелки, Марина рядом вздрагивает и задерживает дыхание, прижав салфетку к бледным губам.

— А я настроился, — Аркадий зло смотрит на меня.