— Перестаньте быть такими категоричными в своих обещаниях, — повторяю фразу, которой когда-то научил меня Володя на переговорах. — Надо дать настоящую, рабочую позицию губернатора, как крепкого хозяйственника и человека, который все контролирует. Четвертую батарею — ждем, по возможности ускоряем сроки, первая… Надо поставить срок вывода из эксплуатации. Не махать шашкой сразу же, а постепенно.

— И какой же срок?

— Смотреть надо… — отнекиваюсь от точных дат.

— Думаешь? Народ ведь любит обещания…

И снова приходят в голову слова Тихоновского.

— Не нужно считать обычных людей за дураков, — воодушевленно смотрю на присутствующих. — Большинство из них — такие же, как и вы, только не пьют каждое утро кофе за пятьсот рублей. Ежедневно они решают свои задачи. Если услышат от губернатора — «закрываем», могут расценить как ультиматум. А это для многих — рабочие места и тепло в доме. Не нужно никого пугать. Надо посеять в их головы правильное зерно: «Чтобы ни случилось, губернатор все контролирует, и это не поменяется»…

Завершаю речь, потому что слышу аплодисменты за спиной.

— Евгения Елисеевна.

Поворачиваюсь к Запате.

— А Тихоновский говорил — не отдаст.

Я держу лицо и предельно вежливо отвечаю:

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич. Владимир Андреевич здесь ни при чем. Я Шуре помогаю.

— А мое предложение все еще актуально! Как вам у нас? — осматривает стены.

— Слишком шумно. В гостях всегда хорошо, а дома лучше.

— Так это не проблема. Живите дома… Выделю под вас вертолет.

Я останавливаюсь и понимаю, что зачем-то ведусь на манипуляции.

Запата слишком хороший политик. Он не слышит моего отказа и вовлекает в диалог так умело, что вуаля: и мы теперь будто обсуждаем условия.

Ловкий ход.

Со мной или без меня этот человек выиграет выборы.

Я точно это знаю.

***

Понедельник начинается с планового директорского совещания.

Тихоновский не в духе, но самое плохое — как именно.

Он не орет, не раздражается, а предельно спокоен. Воздух в кабинете заряжен. Я периодически чувствую на себе тяжелый взгляд и отчего-то сегодня не вспыхиваю от него, а леденею.

Суворова, конечно, тоже здесь.

Я чувствую, что ошиблась, отдав ей продажи. Это плотное взаимодействие с коммерческим блоком. Будь Вера в прайсинге, как того хотел Володя — я бы ее не замечала.

В конце встречи Тихоновский полностью игнорирует наличие моего кресла в кабинете и сообщает Вере:

— Сегодня летим к твоему отцу.

Я на автомате, потому что всю прошлую неделю готовила аналитику по Руднику и вообще — такие встречи — моя зона ответственности, интересуюсь:

— Документы с собой брать? Спецификацию на второй квартал подписывать будем?

— Ты не едешь. — будничным тоном сообщает Володя.

— Хорошо. Я поняла. — отвечаю также невозмутимо. — Вера, я подготовлю всю необходимую документацию. Спецификации будут в трех экземплярах. Аналитика для Владимира Андреевича в папке. Все минусовые значения к прошлому году выделены красным. Положительные — зеленым.

— Спасибо, Жень. — Вера тут же переключается на генерального. — Заодно заберу свою машину от тебя.

— Простите, Владимир Андреевич. — Я поднимаюсь, забираю ежедневник и переставляю к выходу окоченевшие от слабости ноги. — Удачного вам рабочего дня!

Глава 15. Евгения

Второе заявление пишу к концу недели.

Оставшись одна, набираю текст в ворде, слушая клацанье клавиатуры и завывающий за окнами ветер, отправляю на печать и ставлю аккуратную подпись.

Первое заявление было необдуманным, от руки. Я хотела показать Тихоновскому, что он меня теряет.

Это было предупреждение.

Сейчас — уже свершившийся факт.

Я до определенной поры хотела бы оставить свой уход из компании втайне, чтобы нас не обсуждали за спиной, но по-тихому не получается. Тихоновский сам виноват. На следующее утро первым делом отправляю к генеральному, через секретариат.

Через десять минут после того, как Лена относит, по внутренней связи набирает Гульнара.

— Евгения Елисеевна, может быть, вы сами? — испуганно спрашивает.

— Доброе утро, Гульнара. Что — сама?

— Ну…

— Если ты о заявлении, то Владимир Андреевич уже в курсе. Просто отдай ему.

— А… Хорошо, сейчас.

Через семь минут перезванивает.

— Евгения Елисеевна, — жалобно всхлипывает в трубку. — У вас на заявлении дата стоит вчерашняя. И я просмотрела.

— Успокойся, пожалуйста, Гульнара. Я действительно написала его вчера. — тут же жалею, что толкнула ее в самое пекло. — Я сейчас подойду и исправлю.

— Не получится. Он при мне порвал.

Тихоновский, черт возьми.

— Значит, напишу новое. — говорю и непримиримо сжимаю зубы.

— Хорошо.

Ближе к обеду все исправляю, но от Гульнары по линку приходит снимок, сделанный на рабочем месте.

Крупная роспись Тихоновского и написанное им от руки.

«ОТКАЗАТЬ».