Когда отца наконец-то выпустят, мы начнём новую, правильную жизнь. Он навсегда забудет своё мрачное прошлое, забудет о том, что когда-либо был связан с Синдикатом Аркадии.

Папа уже отсидел пять долгих лет за финансовые махинации с налогами, и это время изменило его.

В письмах, что я передавала через Дженну, мы мечтали о том, как уедем далеко-далеко от Рива д'Оро и купим маленький уютный домик на побережье. Я смогу перевестись в другой, уединённый храм у моря, а отец думал открыть простую столярную мастерскую.

Я подошла к деревянному столу и бережно, словно величайшую святыню, взяла в ладони маленькую фигурку коня. Отец вырезал её сам, сидя в тюремной камере, и передал мне.

Я провела пальцем по неровным краям дерева, мимолётно поцеловала игрушку и прикрыла глаза, прижимая её к груди. Папа – мой единственный близкий человек в этом огромном, пугающем мире. Ради него я выдержу всё.

В этот самый момент в тяжёлую дверь моей кельи раздался стук.

Прошёл почти час. Неужели Дженна так быстро вернулась? Нет, это точно не она…

Глава 1.2

Я осторожно приоткрыла тяжёлую дверь.

Но на пороге стояла лишь Антония – такая же монахиня, как и я. Молодая шатенка с вечно печальными карими глазами.

– Антония... ты что здесь делаешь? Что-то произошло?

– Я... Джезабель, мне нужна твоя помощь.

Я нахмурилась, заметив, какой неестественно бледной она выглядит. На её лбу даже выступила мелкая испарина.

– Конечно, но что случилось?

– Мне... мне что-то совсем нехорошо, – она нервно скомкала край своей мантии. – А Дженна поставила меня сегодня дежурить в исповедальню. Можешь подменить?

– Э-м... – я замялась, бросив быстрый взгляд на свою полупустую холщовую сумку на кровати. – Дело в том, что я немного занята.

– Джезабель, умоляю! Всего на полчаса. Там три женщины, они ждут. Я не продержусь и минуты, меня так тошнит...

Я вздохнула. Ладно. Всё равно надо как-то скоротать время до приезда Дженны, иначе я просто сойду с ума от тревожных мыслей и ожидания.

– Хорошо, – сдалась я. – Иди в свою келью, отдохни.

Спустя несколько минут я уже сидела в исповедальне. Это была крошечная, душная комнатка без окон, насквозь пропахшая пчелиным воском и сладковатым ладаном.

Нам с исповедующимся нельзя смотреть друг на друга, разрешено лишь слушать. Комната поделена на две части резной решеткой, плотно завешенной бархатной шторкой алого цвета. Отодвигать её строжайше запрещено правилами храма – Алые Близнецы требуют абсолютной анонимности, чтобы люди могли обнажить свои души без стыда и страха.

Я поправила складки одеяния, устроилась на жёсткой скамье и приготовилась. Сквозь шторку донеслось кряхтение первой прихожанки, опустившейся на колени. Судя по дрожащему, дребезжащему голосу, это была совсем старенькая женщина.

– Два лика Близнецов смотрят на меня, сестра, и оба видят мою скверну, – прошамкала она. – Моё сердце полно чёрной зависти. Соседка моя, госпожа Мартинелли, купила себе новую шаль из тончайшей шерсти. Это в августе месяце! А я... я смотрела на неё и желала, чтобы моль сожрала эту шаль до самых дыр! Я даже плюнула соседке вслед, когда она отвернулась.

– Близнецы милосердны к нашим слабостям, – тихо и размеренно произнесла я заученную фразу, стараясь придать голосу больше тепла. – Ты нашла в себе силы покаяться. Прочти три молитвы очищения и пожелай госпоже Мартинелли здоровья.

Старушка с облегчением выдохнула, зашуршала юбками и ушла. Почти сразу же её место заняла вторая – судя по тяжёлому дыханию и скрипу половиц, женщина весьма грузная.

– Сестра... я предалась чревоугодию и гневу, – зашептала она, тяжело сопя. – На днях я испекла большой яблочный пирог для внуков, но... но съела его весь сама, прямо в ночи. Не удержалась. А когда утром они расплакались, не найдя обещанного лакомства, я накричала на них и сказала, что они всё придумали, и я не обещала им никаких вкусностей! О, Бестия меня задери, мне так стыдно!

– Слабость плоти простительна, если душа искренне раскаивается, – мягко ответила я. – Испеки завтра новый пирог и отдай его внукам целиком, не откусив ни кусочка. А в знак очищения зажги у алтаря Близнецов две багровые свечи и позволь шипу священной розы пустить тебе каплю крови. Эта малая боль искупит твою несдержанность.

Вторая прихожанка, бормоча слёзные благодарности, покинула комнатушку.

Осталась последняя. Я прикрыла глаза, ожидая, когда третья женщина войдет.

Минуты тянулись мучительно медленно. От невыносимой скуки я принялась вырисовывать пальцем невидимые узоры на бархатной занавеске, прислушиваясь к звукам снаружи. Ну и где же последняя прихожанка? Почему так долго?

В какой-то момент я вдруг осознала, что за пределами моей комнатушки стало необычайно тихо. Обычно в этой части храма, даже в часы отдыха, всегда присутствовал фоновый шум: лёгкий гомон переговаривающихся прихожан, шарканье ног по каменным плитам, отдалённый звон курильниц. Но сейчас – ничего. Мёртвая тишина.