Единственный риск был в том, что кто-нибудь из плясунов чересчур увлечётся и брякнется посреди съёмок, как тот летун на костылях в прошлый раз, и его снова придётся ловить могучей товарищу Плетнёвой. Но эта сцена нам категорически не подходила композиционно. Да и идейно тоже, наверное. Поэтому Ройзманам было строго наказано следить за ситуацией, не давая танцам перейти в пляски, особенно тогда, когда выходили ранбольные с неполным комплектом конечностей. И сейчас они оба отработали просто блестяще, снизив темп национального танца до допустимого. Джураев плыл над паркетом, улыбаясь счастливо, как светлое облако над Памиром или Фанскими горами. И не то, что не упал — даже не оступился ни разу. Фокин с Филипповым, операторы, поочерёдно выглядывали из-за камер, улыбаясь и поднимая вверх большие пальцы. Вот так, Мосфильм, знай наших, с «четырёхсотого»! С первого дубля!

О том, какие сцены оставить для первой серии, а какие пустить в следующие, режиссёры спорили до хрипоты вчера за обедом, ещё даже не видя их отснятыми. В этом времени, как я понял, воображение и фантазия работали куда лучше — не нужно было ни модной три-дэ визуализации, ни прочих компьютерных спецэффектов. Образ рождался в голове одного, он доносил его, не всегда культурными словами, до другого, иногда помогая себе жестами и карандашными набросками. И можно было быть стопроцентно уверенным в том, что на экране будет именно то, что задумано. Или ещё лучше. Я же со своей стороны всего один раз удивил искусственных деятелей, предложив ту самую связку «До» и «После» или «было — стало» для серии о протезировании. Вот операционный стол. Вот ампутация конечности. Вот культя на разных стадиях заживления. А вот — танцующий боец.

— Но ведь это же разные люди! — недоверчиво прищурился на меня Богданов.

— И чего? — удивился я. — Это же кино! Притом учебно-методическое. Мы достоверно передаём процесс операции, восстановления, заживления культи, изготовления и крепления протеза. А то, что ноги на разных кадрах разные — дело десятое. Главное, что длина культи одна. В ампутантах у нас, к сожалению, недостатка нет…

Нахмурились все. Но правоту мою признали. Как и то, что людям, лишившимся ног выше колена, будет совершенно плевать, кому именно ещё отняли ногу, и кому конкретно в кино приделали новую. Врачам тоже нет никакого дела до фамилий тех, кого они спасали. Главное, что точно такие же протезы начинали, как сообщил коротко Васин, уже начинали производиться в Куйбышеве-Самаре, Молотове-Перми и Свердловске-Екатеринбурге. Не говоря уже о Москве. И что Красная Армия уже начинала ставить на ноги тех, у кого их не было. А ещё пришлось торжественно пообещать каждому, даже тем, чьих лиц на кадрах не показывали, что в титрах непременно будут их имена, фамилии и звания. И подразделения, но только если поступит одобрение от органов. К этому условию все новоявленные звёзды экрана отнеслись с пониманием. А ещё пришлось уверенно пообещать Ройзманам, что все композиции, задействованные в киноленте, тоже будут указаны, данью уважения к авторам слов и музыки. Говорить музыкантам о том, что звук будут накладывать позже, и вряд ли именно тот, что собирались на всякий случай записать на концерте, мы не стали. Но, если я правильно понял киношников, здешние микрофоны пока не были готовы к тому, чтобы записи с них можно было использовать в кино сразу.

Когда Джураев отплясал, и стихла музыка его родных предгорий или откуда там он был родом, в глазах его стояли слёзы. И он поклонился, прижав ладонь к сердцу, сперва Сухорукову, потом Ненашеву с Мироновым, а потом и мне, стоявшему рядом с креслом Оксаны. Мы склонили головы в ответ. И улыбнулись одновременно, поддерживая, подбадривая его. Улыбнулся и он. А над залом зазвучала новая мелодия.

Под «Рио-Риту» площадка наполнилась парами. Там были и медики, и больные, и гости. Танцевали и дети, вызывая всё новые и новые улыбки взрослых. И только моя Окся смотрела на это без радости, безуспешно пряча печаль.

— Выше нос, радость моя, — шепнул я ей на ухо, склонившись.

— Конечно, выше. Как иначе-то? На табуретке же катаюсь, как дура, сидя, и не видно отсюда ни хрена, пока башку не задерёшь, — буркнула она.

— Как твоя Зина говорит, а ты не заелась ли лишку, мать? — хмыкнул я. — Резной дуб, бархат, позолота. Таких табуреток в Союзе ни у кого нету! Даже у товарища Орловой!

— Да плевать-то я с высокой колокольни хотела и на товарища Орлову, и всех прочих товарищей, — тоскливо протянула жена, тяжко вздохнув. — Вальс я, Вань, тот наш всё вспоминаю, первый. Единственный. Вот умом понимаю, что не последний он был, что швы снимут, что позволишь ты мне, мещанин и деспот, пешком ходить, без каталки этой бархатной. А всё ж таки…

— Выше нос, Оксана Пална! — загадочно, ну, как смог загадочно пообещал я.

— Тьфу ты, всё время забываю, что ты дважды контуженный, товарищ военврач второго ранга, — проворчала она. — И так-то всё не как у людей было, а нынче и вовсе не поймёшь тебя такого.

— Поймёшь. Это я тебе обещаю, — улыбнулся я, кладя руку ей на плечо. Она прижалась к ней щекой.

— И опять верю, чёрт красивый, — еле слышно отозвалась стальная военврач.

Но тут зазвучала новая мелодия.

Голосом-то я, может, похвастаться и не мог. Но вот слух какой-никакой у меня был, и музыку, услышанную хотя бы один раз, запомнить я мог. Тем более ту, которую слышал не единожды. Ту, которую ждал уже долго, и так же остро, как Оксана, про этот мой сюрприз ничего не знавшая.