— Разделение труда — мысль здравая вполне. И товарищи от науки, работники умственного труда, очень кстати будут, усилят тебя, практика-самородка. А ты слово мне дай, коммунистическое, что будешь следить за собственным состоянием здоровья, и если почувствуешь недомогание — тут же сообщишь, а не продолжишь надсаживаться до тех пор, пока дуба не дашь!

Теперь они с Колей смотрели на меня с совершенно одинаковым неудовольствием. Ну да, есть грешок, увлекаюсь, бывает…

— Даю честное коммунистическое слово, Андрей Ильич, — кивнул я. — И товарищи Чарный с Николиной проследят. В них я, честно говоря, больше уверен, чем в себе.

— Это точно, — согласился Березин. — А то знаю я тебя, уникума: хлебом не корми — дай в какую-нибудь заваруху встрять. Так вот встревать, лезть, соваться, как угодно приближаться к любому месту, человеку или событию, не имеющему касательства к школе или госпиталю, строго запрещаю! И это - приказ!

Он смотрел на меня тяжким служебным взором, в котором будто причудливо сочетались взгляды старых проктолога, инструктора по вождению и учительницы младших классов. Тех, кто знает людей не понаслышке, с самых неожиданных сторон, и поэтому никаких восторженных мыслей на их счёт в силу богатого жизненного опыта не питает.

— Вас понял, товарищ майор госбезопасности, — ответственно кивнул я, пусть и с печальным лицом. Точно зная, что вру, пусть и не специально. Но весь опыт существования в страшном сорок первом году уверял — обязательно встряну. И неприятностей непременно найду. Кто бы знал, как мне самому это не нравилось, да только та сила, что отправила меня сюда, моим мнением совершенно не интересовалась. Оставалось только надеяться на лучшее. И верить в то, что хорошие люди — медики, военные, чекисты, все, от замкомфронта до шофёра или плотника, с кем сводила меня здесь судьба —помогут.

Потому что всё, что мы делали, было направлено на одну-единственную цель. На Победу. На нашу Победу.

Глава 12. Перед балом

Ройзманы были живы и практически полностью здоровы. Эсфирь Израилевну чуть посекло осколками вылетевшего стекла по пути к бомбоубежищу, и ногу она подвернула. Абрам Яковлевич сорвал спину, пока тащил её, и едва не заработал грыжу. Не то, чтобы мадам Ройзман была очень в теле, просто сам пианист был человеком творческим, воздушным, в том числе в плане комплекции. Ногу и спину творческой чете поправили очередным «Николиным чудом», на этот раз в форме мази или «линимента», как говорил старичок-аптекарь. Который как раз заглянул в ординаторскую.

— Чем порадуете, Юрий Серафимович? — по нему видно было, что порадует непременно, но вот чем именно? Наводок, пусть и не стопроцентных, я ему выдал в достатке, хотя по большей части и нечаянно, просто под нос бубня привычные названия препаратов. До появления которых ещё было далеко.

— Ванюша, мой юный друг, получилось! С этиленхлоргидрином вышел казус поперву, но сладилось! — он воодушевлённо тряс мне ладонь, выглядя гордым сверх меры.

— Неужели вам удалось получить 2-диметиламиноэтилхлорид? — у меня аж дыхание перехватило.

— Ну так! — задрал нос старый фармацевт и химик. Но не любитель, а, как в очередной раз выяснилось, профессионал, да притом до ужаса увлечённый. И явно удачливый. И мне с ним невероятно повезло.

Юрий Серафимович Зайцев начинал обучение на химико-фармацевтическом факультете Петроградского университета, ставшем в процессе его учёбы Ленинградским химико-фармацевтическим институтом. Повышал квалификацию он в Московском, а потом даже преподавал одно время в Харьковском фармацевтическом. А под старость ушёл из науки, став одним из лучших и опытнейших аптекарей Тамбова.

— Только, боюсь, в виварий институтский меня больше не пустят, — по лицу его видно было, что боялся он этого не особо сильно.

— Много крысок полегло? — сочувственно спросил я. Доступы в институт микробиологии и эпидемиологии, к приборам и подопытным зверушкам, для него «пробивал» по моей просьбе сам Березин.

— Сколь требовалось для определения среднесмертельной дозы по методам Прозоровского и Кербера, столь и полегло, — отмахнулся Зайцев. — Пересчёт по методу Фрейриха, определение дозировки переносом с мыши на человека по коэффициентам поверхности тела, я сделал. Очень похожи дозировки вышли на те, что ты и предполагал.

— А… — я даже спросить не успел, он опередил, сияя от удовольствия.

— Да, мой юный друг! И тест на кроличьей роговице по методу Ренье, и тест на подвздошной кишке морской свинки — всё проведено! Подтверждены опытным путём и местноанестезирующее действие, и даже антигистаминное! Это невероятно!

Не выдержав, я порывисто обнял химика-энтузиаста. Потому что синтезированный им препарат был если не на вес золота, то не очень далеко от этого.

— Как назовёшь? — с интересом спросил он.

Ну да, если на упаковке писать «2-(дифенилметокси)-N,N-диметилэтанамин (в виде гидрохлорида)», то Родина разорится на картоне и чернилах. И сопроводительный листок-вкладыш получится с портянку размером. «Дифенгидрамин» тоже не интересно...

— Тамбол! — предложил я. И поправился. — Тамбол Зайцева!

— Тогда уж Николина-Зайцева, — он, кажется, даже смутился.