Не знаю уж, в каких ещё учреждениях и предприятиях Тамбова проводили поддержку боевого духа и патриотических массовых настроений в честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, но у нас, в «четырёхсотом» народ нарядный был с самого утра. В обычном смысле слова нарядным: девчата и женщины, кому не нужно было носить сестринских косынок и врачебных шапочек, щеголяли завитыми локонами, румянами и даже тушью для ресниц, кажется. Ароматы от них доносились, как ностальгически отметил Юрий Серафимович, «пленительные». Правда, при этом он покосился на меня каким-то странным предметным изучающим взглядом исследователя. Но меня это беспокоило мало. То, что, а вернее та, кто меня беспокоила много, освобождённая в силу ранения от необходимости не то, что дежурить, а даже форму носить, была сегодня в том самом зелёном платье, в каком мы танцевали наш с ней первый вальс. Чуть грустно смотревшая на подруг, шушукавшихся по углам, лестницам и коридорам, стрелявших подведёнными глазками в сторону мужчин и парней, раненых и вполне здоровых. Здоровые, к их явному огорчению, интереса не проявляли. Потому что были либо женатыми, вроде меня, либо выше головы загруженными работой, вроде меня, Гены Гранина или Славы Коркунова, либо стояли на постах, обеспечивая покой и порядок.

— Чего грустишь, радость моя? — склонился я к бархатному креслу, к моей королеве, хоть для СССР сорок первого года сравнение и было тревожно-сомнительным. Но выглядела она именно так.

— Глупости, Вань, не бери в голову, — вздохнула Оксана, но несколько раз моргнула, глядя в сторону, прежде, чем посмотреть на меня. Будто слёзы гоня.

— А всё-таки? — я положил ладонь поверх её пальцев.

— Что, думаешь, и тут чудо какое-то оформишь, проклятый антинаучный колдун? — да, привычка прятаться за язвительностью и нападать первой сильно въелась в её характер. Но с таким-то анамнезом глупо было ждать других симптомов.

— Уверен, — кивнул я. Вдыхая родной аромат ландыша, сейчас звучащий особенно нежно. В который раз гоня от себя мысль о том, как жил бы, пройди тот осколок чуть глубже…

— А знаешь… — она повернулась, чтобы смотреть мне прямо в лицо, не косясь. — Ты, наверное, первый человек, после папы, кому я так верю. Даже страшно, Вань. Вот скажешь: с крыши сигай — не задумываясь выпрыгну.

— Не скажу, милая. Ты мне нужна живая и здоровая, — неловко, словно смущаясь себя самого, ответил я.

— Для опытов? — ну да, случайно прорвавшуюся искренность привычно скрыл сарказм.

— Для жизни. Для счастья. И для Победы.

— Хана фашистам, — она даже по подлокотнику пристукнула. Не той рукой, на которой так и лежала моя ладонь. — Я теперь, выходит, тайное оружие партии? Пока я жива-здорова — Победы не избежать?

— Смотри-ка, а ты растёшь над собой. Раньше бы сказала «не избечь», — хмыкнул я, вспомнив ту нашу первую встречу в лесу под Перегоновкой, где она спрашивала у старшины Тимофеева «чего хватать, куды бечь».

— И это я ещё язва! — повысила голос она, хотя глаза сияли лесными озёрами, над которыми вышло в зенит ясное Солнышко. — А ты, знать, похлеще меня будешь! Молчит-молчит, а потом как ляпнет!

— Буду, радость моя, буду. Ты — обычная язва, а я — прободная, — я гордо поднял подбородок. — И пока мы вместе — фашистов и их выкормышей ждёт лютая гибель!

— Отлично сказано! — от голоса Березина я едва не подскочил. Старый волк умудрялся двигаться совершенно бесшумно. — Вот и будем, товарищи, вместе, на гибель всем врагам!

— Напугали, Андрей Ильич, — как-то даже жалобно пискнула Окся, почувствовав, как я вздрогнул. И как сжалась в кулак моя ладонь, слетевшая с её руки. Потому что понимание того, чей голос я услышал, пришло позже готовности защищать её.

— Прости, Оксаночка, прости. Вот, прислало начальство лично на концерт посмотреть. Всё ли тут у вас готово? — он обошёл кресло, встав перед нами. В том же старомодном костюме-тройке, с вытертым портфельчиком в руке. Такой же страшный и смертоносный, как прежде. Будто бы даже отдохнувший, и от этого ещё более опасный.

— Ну а то как же? — в его присутствии она становилась привычно ещё ближе к народу, общаясь со старым чекистом легко, по-свойски, как с Зиной Плетнёвой. Я, пожалуй, и представить не мог, чего это ей стоило. Но стальная Оксана Пална продолжала быть собой, играя привычную роль, вторую войну подряд. — Паркет в актовом зале надраили — хоть ты глядись в него! Пионеры с обеда там скрипки пилят — аж зубы сводит. Зав пищеблоком полфлакона «Красной Москвы» на себя вылила, так что рядом глаза режет, дышать больно!

— Ну так праздник-то какой! Годовщина Революции! — морщины в уголках глаз его стали значительно гуще.

— Ясное дело! К слову про смерть фашистским оккупантам — надо Зинку к Женькиному самолёту привязать и на Берлин скинуть! Все, кто от её визга, пока она вниз лететь будет, не помрёт, как один от аромата её смертоносного перемрут, как клопы! — не унималась жена.

— Пална! Я тебя в щах утоплю! — характерный запах духов, какие в моём времени носили только заслуженные пенсионерки, я почуял раньше Оксаны, поэтому не удивился. Березин нашествие Плетнёвой и вовсе видел, стоя напротив нас.

— Утомишься, мать! Сама ж сто раз говорила, что такие, как я, не тонут! — не моргнув глазом отозвалась железная военврач.

— Да тьфу на тебя, ёксель-моксель! С тобой ругаться — как против ветра… это самое… взлетать! — нашлась товарищ зав пищеблоком, подходя ближе.

— Против ветра взлетать — милое дело, Зинуша, — товарищ Мухин, будто привычно и мастерски подлетев от облаков, выйдя из тени Плетнёвой, вполне похожей на грозовую тучу, попробовал влезть. Но тщетно.

— Ой, иди уже, сыч летучий! По тебе и видно, что всю дорогу только и делал, что против ветра… взлетал! — переключилась на него Зина.