Глава 1. Взрыв

Несколько дней пролетели мигом — глазом моргнуть не успеешь, а уже ночь. Или ещё ночь, но нужно вставать и бежать. Война перекраивает любые привычные графики очень быстро, когда все мирные расписания и даже дни недели теряют всякое значение. Смысл теперь имели только часы: «через два часа эшелон», «через час перевязка», «в третьей — экстренная операция, часа на три!». И минуты, за которые нужно было решить и сделать очень многое, успеть. Или не успеть.

Пару раз мы даже оставались ночевать в моей холостяцкой каморке товарища Карло, где ещё совсем недавно ютились с Колей. Теперь она стала для нас с Оксаной чем-то вроде перевалочного пункта или номера в мотеле, когда дойти до квартиры сил не было, как и смысла, — через пару часов всё равно обратно, к столу. Жена не возмущалась и не скандалила. Она вообще редко по-настоящему возмущалась, эта стальная женщина, умевшая из любого тёмного угла устроить подобие уюта: расстелить шинель, согреть чай, заставить меня поесть и поспать хоть немного.

Шёл ноябрь 1941 года. Радиоприёмник в столовой хрипел голосом Левитана, который строго и ответственно уверял, что героическая Красная Армия ежедневно вела кровопролитные бои с оголтелыми и деморализованными ордами противника, стойко храня нашу советскую Родину, самоотверженно тесня врага. Про «героическую» и «кровопролитные» я верил — видел результаты каждый день, на своих столах, под своими руками. В остальное верили другие, и я изо всех сил старался им не мешать. Знания о том, что до сорок третьего года лучше не станет, наверняка принесли бы им, в полном соответствии с Ветхим Заветом, одну только печаль.

Окся, моя Окся, поддерживала, как могла. В этом времени хорошие, мудрые жёны тоже иногда пытались решать проблемы мужей, ну, или хотя бы посильно помогать им в этом. И не фразами вроде «я записала нас к семейному психологу, тебе придёт уведомление в календарь» или, упаси бог, «нам некоторое время надо друг от друга отдохнуть». Здесь, в прошлом, на Великой войне, всё было куда проще и честнее.

Она приносила кружку спирта, когда в ходе длившейся пятый час операции умирал раненый. Просто ставила передо мной и ждала, пока я выпью. Чуть ли не за рукав оттаскивала Покровского, пока я пил молча и зло на весь мир и на себя в первую очередь. Она тянула меня после операционного дня в столовую или Зинину комнатушку, где сидели свои — хорошие и добрые люди, тоже пытавшиеся, наверное, поддержать молодого доктора, пахавшего на износ. Она могла устроить молчаливый тихий фейерверк ночью в моей, нашей теперь, каморке-келье, а могла и среди дня втянуть меня в подсобку, где пахло хлоркой и старыми картонными коробками, и целовать так, что забывалось всё, кроме её губ. Она просто была рядом. Всегда.

Мы шли с рынка.

Я пёр на себе узлы, наконец-то понимая восхищение и восторг, с которым мне говорили о её визите по продскладам Коля и Серёга. Моя женщина могла, кажется, договориться даже с железобетонной плитой. Она торговалась так, что плакали армяне и евреи — в прямом смысле: один седой торговец-армянин, глядя, как она выторговала у него приличный кусок говядины за треть цены, только разводил руками и причитал, что «вах, такой жэнщины нэ видэл никогда!». А еврей-молочник, продававший творог, отдал ей кулёк почти даром, лишь бы она отошла от прилавка и не отпугивала покупателей. В части «добыть» она была на недостижимой высоте, конечно.

— Да он одичал, что ли?! — Оксана комментировала свой финальный этюд в овощном ряду. Мы уже прилично отошли от рынка, но она всё ещё кипела.

— За обычную редьку — такие деньжищи?! Будто золотым шафраном торгует! Ты видал, Вань? Да за эти деньги можно мешок картошки купить!

Я уже почти привык и к её яркой экспрессии, и к тому, что сквозь образ работяги-фронтовички нет-нет да и проскочит неожиданное сравнение или эпитет. «Золотой шафран» — это вам не «гнилая ржавая капуста». Впрочем, откуда у дочери профессора такие словечки, как-то глупо было спрашивать.

— Ну, ему ж тоже детей кормить, — остановившись и потянув, выпрямляя, спину, вставил я.

Спина ныла, картошка в мешке оттягивала плечо, а сумка с крупами больно врезалась в пальцы. Я посмотрел вперёд: чёрная Эмка со знакомым номером, оставленная недавно позади, оказалась на два дома впереди. Что ж, это даже как-то успокаивало.

— Ну так не за мой же счёт! — взвилась жена. И поправилась, чуть сбавив тон: — Ну, в смысле, не за наш.

Ей, как и мне, этот переход с «моё» на «наше» давался заметно нелегко. Но она очень старалась.

— Ну успокойся, родная. Ты и так пустила по миру весь базар, — перехватывая обратно сумки, сказал я.

— Да злит же, Вань! Три дня назад одна цена, а нынче — в три конца! — она остывала, но медленно, и впрямь как тяжёлый локомотив, которому нужно больше времени, чтобы затормозить.

— Ну так война, — использовал я вечный аргумент, которым везде и всегда объяснялось что угодно.