Это был вальс «Моя любимая». Песню предложил, мудро и чуть грустновато улыбаясь, Абрам Яковлевич. Он сказал, что прочитал слова и ноты в каком-то журнале только в начале весны, но уверял, что это будет одна из лучших композиций этого «страшного года». Я снова с трудом удержал тогда вздох, зная, что страшных лет впереди ещё не один и не два. Но мелодия и слова мне и самому понравились. И, узнав первые ноты, я стронул с места бархатный трон моей королевы, выкатывая её чуть ближе. Она дёрнулась, вскинув на меня взволнованные глаза. Но я только успокаивающе моргнул.

Мелодия набирала силу. Проигрышей было три, и уже начинался второй.

— Вы позволите пригласить вас на тур вальса, Оксана? — Я коротко склонил голову, пожалуй, со стороны вполне будучи похожим на офицера. Царской, правда, армии.

— Боюсь, я нынче не танцую, — робко, еле слышно откликнулась она. Тратя зря считанные неоднократно, а теперь быстро уходившие ноты.

— Так, а ну не спорить с врачом! Вставай давай, — я протянул ей руку, выходя из опасного своей несвоевременностью образа.

Оксана неуверенно поднялась на ноги, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

Я взял её правую кисть своей левой, а сам, придвинувшись ближе и чуть склонившись, бережно, осторожно усадил её на своё правое предплечье, поднимая над паркетом. И в серых озёрах, вслед за тревогой и страхом, вспыхнул детский восторг.

И запел хор.

Мы кружились над танцплощадкой. Я давно забыл про то, как дёрнуло было бок и спину. Блеск её глаз был таким ярким, что помнить о чём бы то ни было другом не оставалось никакой возможности. Струнные и пианино, а ещё неожиданно, но удачно подключившиеся к ним гармошки, аккордеон, бубен и дутар, не уступили бы самой известной и профессиональной филармонии. Песня уходившего на войну, на другую, но это было совершенно не важно, звучала над онемевшими зрителями, следившими не дыша за тем, как две ноги несли над паркетом двух людей, не сводивших глаз друг с друга. Таких одинаково серых, в которых так одинаково горели счастье и любовь. И плевать, что первый наш вальс оборвала сирена. И не важно, что и этого-то, второго по счёту, но первого в нашей семейной жизни, могло бы не получиться, как и всей семейной жизни, случись что-то чуть иначе в небе над Вязьмой или на земле Тамбова. Эти несколько драгоценных, нет!, бесценных минут были только нашими.

Вальс отзвучал. И «четырёхсотый» заревел, в прямом смысле слова взорвался криками и аплодисментами. И очень во многих глазах стояли слёзы.

А потом с улицы короткими очередями застучали пулемёты, мгновенно и безжалостно-резко оборвав восторженные крики.

Вслед за этим грянул взрыв такой силы, что с потолка опять посыпалась извёстка, а совсем рядом с нами рухнул здоровенный кусок штукатурки, прямо с обрешёткой из серой дранки.

Глава 14. Не уследили

— Вы — на пол! В коридор выходим один за другим, в два потока! Не толпиться!

Собственный голос я услышал будто со стороны, глухой, хриплый, но совершенно точно командирский. Врачи говорят таким, когда счёт идёт на секунды, и от сказанных ими слов зависит, выживут ли люди, ещё не понявшие, что случилось. Я сам не заметил, как оказался между оконных проёмов, прижавшись спиной к стене. Старая школа — стены в три кирпича, по-настоящему несущие, «капитальные». Если их не вынесло взрывом, то есть все шансы, что ни внутрь, ни наружу они уже не завалятся. Вот штукатурка — та запросто. И потолок, судя по тому куску, что лежал посреди танцплощадки, скалясь обломками дранки, тоже мог некстати удивить. И даже фатально.

Голова Оксаны лежала на моём плече, я слышал её частое, прерывистое дыхание человека, который изо всех сил старается не сорваться в панику. Она вцепилась в мою гимнастёрку, но не плакала, не кричала. Моя стальная военврач по-прежнему верила мне и была со мной. Значит, ещё поживём.

Первая команда сработала похоже на пулемётную очередь — смела всех вниз, под подоконники, на которых лежали мешки с песком и землёй. Люди падали, ползли, прятались, но это не было суетой или хаосом — ни одного лишнего движения: заняли указанные позиции и замерли. Вторая команда запустила потоки по залу — к высоким двойным дверям, к обоим проходам, которые, как всегда во время концертов, были распахнуты настежь, чтобы лежачим в соседних палатах и дальше по коридору тоже было слышно музыку.

Народ, что повоевавший, что поживший в войну, выходил, как и было сказано, не толпясь, не создавая давки. Правило «двух стен» из моей старой памяти, здесь, наверное, называлось как-то по-другому, но работало точно так же. Если между тобой и улицей, на которой стреляют и бомбят, две стены — твои шансы выжить вдвое больше. И растут пропорционально числу этих стен. Главное, чтобы потолок по темени не ударил в неожиданный момент. Но быстрый осмотр перекрытий говорил, что, вроде бы, не должен был. Пока.