Третий боец перестал хрипло кричать после того, как подействовал наркоз. А он, как ни странно, долго не брал его. Осколок пробил парню оба лобно-скуловых шва, вырвал носовую кость, разрушил орбиты обоих глаз. Глазные яблоки были размозжены, стекловидное тело смешалось с кровью и осколками костей. Лицо превратилось в сплошное месиво, откуда торчали обломки скуловых и верхней челюсти. Удаление глазных яблок — операция, которую я делал и в прошлой жизни, но там всегда была надежда на протезирование. Здесь, в сорок первом, вставные глаза, кажется, уже делали на Ломоносовском фарфоровом заводе в Ленинграде. Вот только где мы — и где Ленинград... Нет, технически можно было изготовить подходящий по размеру шар из стекла, металла, камня или даже дерева, как делали древние египтяне, греки и римляне. Дело было за малым. Протезы просто некуда было помещать. Глазницы были уничтожены.

Моя главная задача — сохранить жизнь. Если это получится — будем думать над пластикой потом.

Я убрал размозжённые ткани, удалил осколки костей, которых оказалось больше двух десятков, промыл раны. Мозг, как ни удивительно, задет не был, если не считать перебитых зрительных нервов. Но парень продолжал жить. Пульс, дыхание и даже давление сохранялись, и, неожиданно, вполне уверенные для такой опасной травмы. Поэтому сразу, не теряя времени, начал работать по раскройке разорванной кожи, в надежде сделать последствия ранения и операции не такими ужасными. Хотя даже попытка просто закрыть обнажённые кости лицевого скелета оказалась задачей почти нерешаемой — недостаток тканей был катастрофический. Пришлось использовать участки со лба и левой щеки.

Я вспоминал курсы челюстно-лицевой хирургии, понимая, что идеального, да даже в принципе «общепринятого» лица у него не будет. Но шанс на то, что он сможет жевать, дышать носом и говорить оставался, и я обязан был им воспользоваться. Эта операция заняла больше трёх часов. Когда я наложил последний шов, чувствовал себя так, будто меня переехало телегой. Дважды. Или трижды. Перед глазами кружили чёрно-белые мухи помех старого телевизора, складываясь в призрачные узоры и, кажется, неприличные слова. Но я выпрямился, пусть и держась за край стола, заставляя себя ещё раз внимательно оценить результат. До недостижимого совершенства было, конечно, далеко. Но и эту работу удалось сделать так, чтобы не пришлось стыдится потом результатов.

Я вышел из операционной, разминая сведённую намертво правую ладонь, и тут же оказался между двумя парнями Мальцева.

— Чего? — хмуро и устало спросил у того, кто стоял справа. Лёши, кажется. В коридоре по-прежнему было темно.

— Пойдёмте в кабинет товарища Покровского, Иван Николаевич. Там ждут, — он ответил спокойно, но глаза его скользили по коридору, как у самых настоящих сотрудников ФСО, притом высочайшего уровня. Тех, у кого и тени сомнения не возникает о том, чтобы спасти собственную жизнь ценой жизни охраняемого объекта. Страшные люди, воспитанные и тренированные вразрез с инстинктом самосохранения. Видел таких.

— Оксана… — голос уставшего хирурга на человеческий походит редко. И мой сейчас тоже звучал не то рыком, не то хрипом.

— С ней Коля и Сергей, они в комнате у Зинаиды Ивановны, — ответил второй.

Ладно, если за женой смотрят чекисты и завпищеблоком, то я, пожалуй, могу некоторое время за неё не переживать.

В кабинете Покровского было темно, тихо и как-то неожиданно мрачно. Настольная лампа освещала бумаги, разбросанные по столу, и руки Андрея Ильича, который сидел, сгорбившись, перед тем самым вредным телефонным аппаратом, что постоянно звонил внезапно. При моём появлении он поднял глаза и мотнул головой в сторону кушетки. Николай Сергеевич уже сидел там, склонившись, уперев локти на колени, и вид имел — краше в гроб кладут.

— Что с ребятами? — голос старого чекиста если и отличался от уставшего хирурга, то только в худшую сторону.

— Один выживет точно, по второму через два дня будет понятнее, — ответил я.

По лицу Андрея Ильича было видно, что промолчал он, получив эти сведения, с заметным трудом. Казалось, что товарищ Дед вот-вот взорвётся и начнёт орать такие слова, каких от него не ждёшь.

В это время затрезвонил нервно телефон, он рванул трубку, как чеку, и рявкнул:

— Слушаю, Березин!

Я прошёл и сел на кушетку рядом с подвинувшимся Покровским. Тот попытался улыбнуться ободряюще, но вышло паршиво. Я в ответ даже не стал пробовать — просто кивнул, продолжая механически, неосознанно, разминать правую кисть.

— Сколько жертв? — спросил я тихо, глядя исподлобья на Деда, который в трубку не орал, а лаял и рычал.

— Семеро погибших. То есть пятеро теперь, выходит. Четырнадцать раненых вместе с твоими. По описанным травмам их сразу в погибшие записали, — вздохнул главврач. — Что там было?

Я коротко рассказал, продолжая тереть правую кисть. Кружку с чаем, которую подал Саша Паньков, пришлось принять левой — не удержал бы. Или не выпустил потом. Кроме нас четверых в кабинете начальника госпиталя не было никого.

После чаю, крепкого и чёрного, как дёготь, соображать стало получаться как-то поувереннее, и в словах Березина стал замечать неожиданные. «Мурзилка», «Гефест», «Фиксаж». Наверное, позывные? Или партийные клички. Хотя, скорее, агентурные — холодная ненависть, с которой Дед их произносил, давала понять, что эти — точно не партийные. Особенно «Мурзилка». Чем же, интересно, так провинился перед НКВД забавный жёлтый непонятный зверёк в берете, шарфе и с фотоаппаратом? Судя по тону, его Дед ненавидел сильнее прочих.