В организацию эвакуации тут же включились ребята Мальцева и остальной персонал, деля зрителей недавнего концерта на два потока. Тех, кто случайно оказывался посередине и замирал, бросая взгляды то на одну дверь, то на другую, направляли в сторону ближайшего выхода. На таких не ругались и тем более не смеялись. Каждый знал, что чувствовали эти растерявшиеся, — непонимание и страх, когда не знаешь, когда раздастся следующий взрыв, где он будет, какой силы. И будет ли.

Зал пустел. Первыми вывели притихших бледных ребятишек из хора. Никто из них не кричал и не плакал. На войне не только быстро учатся, но и быстро взрослеют. Некоторые даже стареют всего за несколько месяцев. И это — жуткое зрелище, когда видишь лица маленьких старичков, седых, с морщинами и глазами, в которых нет места радости и веселью. Которые вытеснили, выжили оттуда ужасы пожаров, образы рваных чёрных воронок в родной земле, смерть родных и близких, увиденная этими самыми глазами.

Я усадил в кресло Оксану, которая так и держала меня мёртвой хваткой, и её пальцы пришлось разжимать самому, по одному, осторожно.

— Николин! Где Николин?! — голос, прокатившийся по коридору, я узнал мгновенно. Андрей Ильич звал. Просто так не стал бы, значит, надо было бежать.

— Коль, проследи, — я довернул кресло жены так, чтобы ручки смотрели на стоявшего рядом Чарного. Без радости отметив, что на его лице снова было привычное хмурое и сосредоточенное выражение. Недавний счастливый свет погас.

— Товарищ Березин, я здесь! — выбегая в тёмный коридор, крикнул я.

— Займись ранеными, срочно! — хрипло скомандовал Дед. И я только сейчас заметил дорожки кровавых капель, уходившие в третью операционную.

И рванул туда.

Слава Коркунов уже был внутри, склонившись над первым раненым, но по его лицу я понял: дело плохо. Очень плохо.

Боец лежал на столе, и то, что я увидел, не оставляло сомнений. Критическая кровопотеря. Обе бедренные артерии рассечены осколками, ноги раздроблены в крошево ниже паха, ниже колен их не было вовсе. Там, где когда-то был живот, теперь была почти сплошная рваная рана, из которой вываливались петли и обрывки кишечника, перемешанные с лоскутами брыжейки. Пульс не прощупывался, дыхание — редкие, агональные всхлипы. Неоперабельный. Ни в сорок первом, ни в каком другом году Я потратил несколько секунд, чтобы убедиться в этом окончательно, и молча перешёл ко второму, мотнув головой.

Второй был жив, без сознания, и это было очень удачно, потому что чувствуй он боль — хрипел бы и дёргался так же, как третий на столе у левой стены. Того, третьего, держали двое. У этого крупный осколок вошёл в левое плечо, разворотив его полностью. Сустав был разрушен, плечевая кость раздроблена на осколки, ключица, вернее, то немногое, что от неё осталось, торчала под подбородком, слева от яремной ямки. Верхняя часть лопатки превратилась почти что в костную муку. Осколок, тот же или какой-то другой, прошёл дальше, зацепив верхнюю долю лёгкого.

— Ампутация, — коротко бросил я. — По Шопару не выйдет, тут всё выше. Будем резецировать до здоровых тканей. Слава, позови кого-нибудь из новых — мне нужен третий ассистент. Катя, наркоз.

Слава кивнул и метнулся к двери. Вернулся он через минуту с одним из молодых хирургов. Я видел его всего пару раз, и первый — на той сортировке, когда привезли Костенко, но так и не запомнил имени. Тот коротко, по-военному, кивнул и занял своё место напротив.

Операционное поле обработали. То, что было под руками и перед глазами, перепаханное железом, действительно напоминало вывернутую наизнанку плугом землю. Только красную. Кожа, мышцы, кости, хрящи, сосуды — всё было перемолото, и мне приходилось действовать на ощупь. Каждое движение — с риском задеть крупный сосуд или нерв. Но он был жив. И мог остаться живым. Должен был.

Я перевязал обрывок подключичной артерии, зажал вены, аккуратно отделил повреждённую часть лёгкого от здоровой ткани и наложил швы. Потом — ампутация по границе здоровых тканей. Кости, ключицу и часть лопатки, убрал, выкраивая живые ткани так, чтобы остатком можно было закрыть верхние рёбра. К которым уходила теперь прямая, если провести её от залитого кровью уха по грудинно-ключично-сосцевидной мышце. От которой осталась только та головка, участок, что крепился к передней поверхности грудины. Грудинный конец ключицы, к которому должен был крепиться второй участок, отсутствовал. Как и значительная часть самой мышцы. Оставалось надеяться, что поднимать и поворачивать голову он сможет силами этого обрывка и других мышц с этой и противоположной стороны. Если выживет. Работа заняла чуть больше двух часов, не разгибаясь.