Подумав о взрывах, поморщился. Вчерашний, унёсший пять жизней и имевший все шансы унести ещё несколько, был сильным, мощным. И, наверное, не застучи тогда пулемёты, не бывать бы этому утру. Доброму вне всяких сомнений, пусть и встреченному в каморке под лестницей, в «звонкой» келье, которую мы делили раньше с Колей. Сейчас рядом, положив голову мне на плечо, закинув руку на грудь, спала моя Окся. Живая.

— Ну и чего мы прикидываемся? — промурлыкала она, не шевелясь и не открывая глаз.

— Откуда узнала? — спросил я, поцеловав её в макушку.

— Ну, я хоть и третьего ранга, но военврач. Пульс чаще стал, дыхание изменилось. И давление.

— Вообще не спала, что ли, мать? — удивился я. — Всю ночь лежала, показания снимала? И про давление с чего взяла?

— Спала на удивление хорошо, почти как дома, — жена отвечала дисциплинированно, тоном отличницы. — Проснулась минут десять назад. А давление…

Она чуть шевельнула бедром, тихо хихикнув. Ногу вчера, засыпая, закинула мне на живот, будто прижимая к узкой "девичьей" койке, я ещё подумал, что кто-то из нас совершенно точно себе чего-нибудь отлежит. Например, всего доктора Николина целиком. Но вот, как выяснилось, ошибся. Своя ноша и в самом деле не тянула. Все системы работали штатно, включая локальное повышение давления в некоторых местах.

Словом, к завтраку мы вышли не сразу. Не одному капитану Козыреву, в конце-то концов, режим нарушать. Тем более, мало ли, что день грядущий нам готовил…

— Ты долго будешь на извозчике гонять, симулянтка? — привычно подбоченясь, встретила командирским голосом подругу Зина. — Не жирно ли тебе — целого майора гонять? Это ж не ямщик почтовый!

— Ой, не завидуй, хлеборезка! — точно так же привычно отозвалась Оксана. — А песню хорошую вспомнила. И молод был, и силёнку имел, и вообще…

Глаза её блестели, румянец во всю щёку полыхал, и смотрела она на меня так, что казалось, зря мы так рано вылезли на завтрак.

— А я и не завидую! Это с чего бы мне тебе, поранетой, завидовать?

Товарищ Плетнёва, уже не удивляя, как раньше, скоростью и грацией, которые для её габаритов были по идее не свойственными, накрывала на стол. За их с Оксей перелайкой с улыбками смотрели Коля и Женя Мухин. У Чарного улыбка была чистая, искренняя, а у геройского военлёта — лучилась гордостью. На Зинаиду Ивановну он смотрел по-хозяйски, и только что не раздувался от удовольствия. И от продовольствия.

— И верно, чего завидовать-то? — подхватила Оксана. И прищурилась на подругу. — А шарфик-то газовый ты второй день подряд носишь, чтоб не спёрли в столовке? Или по иной какой причине?

Плетнёва дёрнулась, едва не уронив поднос, который молниеносно придержал Женя. Принял из мощных рук и поставил от греха на стол. Зина судорожно поправила шейный платок, под которым излишне внимательная стальная товарищ военврач заметила край сочного багрово-фиолетового пятна.

— Так, на правах старшего по званию приказываю приступить к приёму пищи! — строго велел я. — Вас, бабоньки, до ужина не переслушаешь, а впереди рабочий день. На пустое брюхо работать — вообще не тот коленкор!

— Золотые слова, Вань! — закивал быстро Мухин. Который, наверное, завтракал уже в третий раз.

— А ты бы, сыч летучий, не налегал на харч-то больничный! — переключилась Зина на героя. — И так вон поперёк себя шире. А ну как не влезешь в ероплан? Пешком-то много ли навоюешь?

При этом в лице её удивительным образом сочетались кокетство, строгость в учёте продзапасов и всегдашняя лихая удаль. И чуточка издёвки.

— Брюхо, Зинуша, дело поправимое, — ничуть не смутился лётчик, придвигая к себе миску с кашей, на поверхности которой колыхалось в жёлтой лужице таявшее сливочное масло. — Я пару-тройку способов знаю, как в краткий срок отощать, даже с твоими разносолами.

Он подмигнул ей как-то уж вовсе ухарски, бесшабашно, и товарищ Плетнёва, кажется, даже покраснела.

— Ну вот и отлично, — кивнул я, когда Оксана взяла ложку и начала завтракать, счастливо жмурясь от обычной, казалось бы, пшённой каши. — Коль, что слышно?

— Многое, Вань, — Чарный со значением повёл глазами на остальных.

— Ну, ты самое основное давай. Тут все товарищи проверенные неоднократно, — верно понял я его намёк.

— Друг другом, — едва не подавившись, фыркнула жена.

— И партией! — мне чудом удалось не рассмеяться, а придать лицу суровое выражение, хоть и без особого успеха.

— Шо, всей?! — ахнул на всю столовую Мухин, вытаращившись на Зину.

— Так, в сторону шутки. Потом посмеёмся, — кивнул я Коле, когда Плетнёва перестала махать на своего шутника, отскочившего от стола, полотенцем.

— Рванула полуторка, Вань, — негромко начал Коля. — Наша, «четырёхсотого». Летела пулей, говорят. Кабы не Серёгины парни на постах — под самой стеной бы шарахнуло, или во дворе. И тогда не забор бы сейчас заново ставили, не воронку посреди Петропавловской зарывали. А нас…

— Откуда ехала? — дёрнул я головой, показывая жене, что война войной, а каша-то остынет.