Можно было приказать. Можно было удалить сына из палаты. Можно было закончить разговор и вернуться к нему через час. Вместо этого Иван позволил гневу выплеснуться и он едва не заплатил за одну вспышку тем, чего не вернешь.

Повторять такое он не хотел.

Поездка в монастырь давала сыну дело, достойное его положения: благодарение за избавление от смерти, молитва о будущем ребенке, за Псков и воинство. Елена поедет вместе с мужем. После случившегося она держалась возле Ивана Ивановича, и Государь видел в этом пользу. В дороге они побудут рядом, вдали от споров и боярских разговоров.

Оставалось подобрать людей.

Богдан Бельский пришел после утреннего разбора бумаг. Иван Васильевич первым делом спросил о сыне и получил тот же ответ, который уже слышал от слуг: ночь прошла спокойно, ел хорошо, ходит сам, голова ясная. При разумном пути дорогу он выдержит.

Тогда государь перешел к Сухому.

— Что про него еще узнал?

Бельский не много говорил. Царевич поправляется после того, как Арсений запретил другие лекарства. В конюшне старшие приняли несколько новых порядков Сухого, хотя сперва спорили, мальчишки за ним ходят и учатся тому, что он показывает.

Иван Васильевич помнил прежнего Арсения. Тот не был глуп. Умел делать порученное, хорошо держался в седле, знал, когда следует промолчать. Богдан ценил его за надежность. Человек, который умеет выполнить грязное дело.

Теперь Сухой больше говорил, объяснял, спорил там, где прежде исполнил бы приказ. Старые конюхи слушали его, а молодые следом таскались. При этом кое-что из собственной жизни он с трудом вспоминал.

Бельский рассказал и о вчерашнем.

В церкви Арсений спрашивал, кто из людей у государева места. Ивану Васильевичу это не понравилось.

— Бориса он раньше видел?

— Видел. И не раз.

— Федора Ивановича знает?

— Должен знать.

Иван Васильевич провел пальцем по краю лежащего перед ним листа. Одна странность еще могла быть случайностью, но несколько — требовали внимания.

— К Годунову подходил?

Богдан ответил, что нет. Ни к Борису, ни к его людям. Записок не передавал, слуг не расспрашивал, про выезды и охрану не узнавал. Государыню и Ирину видел издали.

— Значит, спрашивает тех, кого должен знать, а делать с этими именами ничего не делает.

Бельский согласился.

Иван долго молчал. Подозрение само по себе еще не вина. Если человек готовит дурное, рано или поздно ему придется перейти от вопросов к поступкам. Пока Сухой после своих странных вопросов возвращался к лошадям, копался в корме и объяснял конюшенным мальцам свое коновалье дело.

Странный путь для человека, который решил подобраться к престолу.

— Ты его спрашивал, отчего память потерял?

Богдан рассказал о предыдущих проверках. Одни старые вещи Арсений вспоминал сразу, другие — только после подсказки. Оружие держал привычно, с лицами и именами выходило не так ловко.

Иван Васильевич хорошо знал, что после жара и ранения люди меняются. Одни забывают слова, другие начинают бояться того, чего прежде не замечали, третьи потом годами мучаются головной болью. Поэтому одна перемена Сухого ничего не доказывала.

Гораздо важнее было другое: можно ли поставить его возле сына.

Иван снова подумал о дороге в Иосифову обитель. Обычный коневал в сопровождении будет в любом случае. Лекаря тоже пошлют. Сухой же видел царевича в самые тяжелые часы, успел понять, что ему вредило, а что помогало.

Это говорило в его пользу. А против него говорило все остальное.

— Приведи Сухого, — решил Иван. — Хочу еще раз на него посмотреть.

Бельский сразу понял, что речь идет не о наказании. Государь велел пока никому ничего о поездке не говорить.

Богдан ушел. Один из его людей отправился к конюшне.

Иван Васильевич снова взял бумаги, однако прочитать успел лишь несколько строк. В палату вошел дьяк, а следом показался человек в дорожном кафтане. На сапогах засохла грязь, лицо обветрено, под глазами легли темные круги после долгой дороги.

Дьяк поклонился и сообщил, что прибыл гонец с западного направления, с вестями от Пскова.

Гонца провели, не давая ему ни умыться, ни сменить дорожный кафтан. Иван Васильевич увидел засохшую грязь на сапогах, красные от ветра глаза и еще до того, как дьяк подал письмо, почувствовал знакомое напряжение. От Пскова давно ждали дурных вестей, слишком там намешано всего.

Печать была цела. Государь вскрыл письмо и медленно читал, задерживаясь там, где воеводы писали о последних приступах. Псков устоял. Баторий снова не взял города, людей потерял много, часть орудий отвел, уже не было прежнего напора у осадных работ. На этих строках Иван впервые за утро позволил себе выдохнуть. Значит, все, что туда свозили заранее, все железо, хлеб, порох, люди, которых он оставил Шуйскому, потрачено не зря. Пускай теперь польский король посидит под стенами и посчитает собственных мертвецов.