Покупать хлеб внутри страны перед самым неурожаем поздно: торговцы поднимут цены раньше, чем приказные люди поймут размер беды. За год-два до нее зерно можно закупать через купцов за пределами Руси, пока где-нибудь еще собирают хороший урожай. Одного огромного московского склада все равно мало. Запасы придется держать ближе к дорогам и городам, а зерно постоянно обновлять.

Я понятия не имел, какой объем зерна можно привезти дорогами и сколько возов потребуется одному городу. Другие страны могли пострадать от тех же холодов, а если беда охватит половину Европы, покупать будет почти негде. Для государственных запасов понадобятся приказные люди и огромные деньги. Хлеб надо закупать и охранять, за учетом тоже кому-то придется следить. Одного ветеринара рядом с амбаром явно маловато.

Двадцати лет хватало. Начать следовало здесь и уменьшить падеж хотя бы в одной конюшне. Потом можно взяться за другое хозяйство. Если получится, придется учить людей, и лет через десять у меня, возможно, появится право говорить о таких вещах с кем-нибудь помимо конюхов.

Я дошел в мыслях до племенных стад и государственных запасов, когда у кормовой появился Федька. Рядом с ним стоял человек Бельского. Что, неужели докладывает? Но я ведь ничего не гвоорил, что можно доложить. Вопросы задавал, да, но они не могли спровоцировать аж доклад начальству. Или мелкий прохвост выслуживается?

Я машинально погладил гнедого по шее. Мерин повернул голову и ткнулся носом в мое плечо: выпрашивал ласку. Он вовремя вернул меня к тому, чем мне пока действительно позволяли заниматься.

Богдан Яковлевич просто собирал сведения о человеке, который несколько дней назад вел себя совсем иначе. Так я себя успокоил.

До сих пор сам Бельский интересовал меня главным образом как начальник, от которого зависела моя шея. Теперь я вспомнил кое-что еще.

А ведь Богдан Яковлевич был одним из самых близких людей Ивана Васильевича. Он ведал делами, которых рядовому служилому лучше даже не касаться. За последние дни я встречал его рядом с царем и лекарями чаще многих. Еще я помнил фамилию Бельского в связи с последними часами самого Грозного.

Кажется, позднее его вместе с Годуновым подозревали в причастности к смерти царя. Одни писали об отравлении, другие об удушении. Возможно, все это было поздней байкой.

Да уж, прекрасная компания для человека, решившего разводить овец ради спасения России.

Проверить воспоминания было негде, поэтому я поступил с ними так же, как с остальными сомнительными знаниями о будущем: учел и на веру принимать не стал.

Федька закончил отвечать, и человек Бельского ушел со двора. Мальчишка вернулся к лошадям и некоторое время старательно занимался ведром, хотя там давно все было сделано.

Минут через десять ко мне подошел другой служилый. Он передал распоряжение Богдана Яковлевича немедля явиться к нему.

Замечательно. Просто отлично, Арс.

Глава 14

Ноябрь 1581 года

Александровская слобода, покои Ивана Грозного

Иван Васильевич с утра знал, что сын вновь потребовал бумаги о Пскове. Еще вчера Иван Иванович сам прошел из своих покоев в соседнюю палату, отказался от помощи, поел с аппетитом и только после часа разговора попросил сесть. Сегодня лекарские люди жаловались, что становится труднее удержать его в постели.

Государь этому радовался. Несколько дней назад он вслушивался в дыхание сына и боялся тишины. Иван сердился, спорил, требовал дел и уже расспрашивал, когда ему позволят сесть на коня. Оттого Государь и радовался. До прежней силы было далеко, однако можно было быть спокойным о здоровье царевича.

Мысль о богомолье Иван Васильевич не считал ни ссылкой, ни продолжением болезни.

Иосифо-Волоцкую обитель он хорошо знал. На дорогу нужно время, зато государев сын поедет не гонцом: малыми переходами, с остановками, запасными лошадьми, людьми и всем необходимым. Если устанет — раньше остановятся. Если погода испортится — переждут. После нескольких дней взаперти, такая поездка вернет Ивану ощущение обычной жизни, не отнимет силы.

Была и другая причина, о которой Государь предпочитал пока не говорить даже самому себе. Ему с сыном надо немного разойтись.

Перед глазами до сих пор вспоминался тот вечер. Разгоряченное лицо Ивана, собственный посох в руке, движение, которое уже нельзя было вернуть. Потом кровь. Сын, споривший так, что готов был стену прошибить, теперь лежит.

Иван Васильевич корил себя не за то, что разозлился на сына. Государь обязан был остановиться. Царевич мог спорить, мог просить, мог предлагать иной путь, однако последнее слово оставалось за отцом и Государем. Иначе власть превращается в торг, а что бывает, когда вокруг государева места каждый тянет в свою сторону, Иван слишком рано узнал.

Он еще ребенком видел взрослых мужей, которые говорили от его имени, распоряжались возле него, сводили счеты и ждали когда малолетний великий князь будет во всем слушаться. Одни исчезали, другие приходили им на смену. Кто сегодня кланялся, завтра уже решал, кого пустить к государю. Такое не забывалось.

Правда посох тут был ни при чем.