— Государь, другой тоже чей-то. Я привезу его к себе, а хозяин потом спросит.

—Пусть с меня спросит, — ухмыльнулся Царь.

Ямщик перестал спорить, только попросил коня, который сможет вернуться тем же днем. Иван Васильевич велел конюшенным подобрать подходящего.

Арсений распорядился мерина не кормить овсом сразу. Дать спокойно отдышаться, потом напоить, позже предложить хорошего сена. Подкову снять и поставить заново, натертую холку оставить в покое.

Иван смотрел на него и начинал понимать, почему Бельский говорил о Сухом с таким раздраженным интересом. Обычный коневал давно бы уже мазал холку или ругался на подковщика. Этот сначала выспросил все.

— Ты всегда столько спрашиваешь? — поинтересовался Государь.

Арсений усмехнулся.

— Когда дают время — да. Лошадь же сама не расскажет.

Ямщик, успокоившись, вернулся к своей заботе:

— Только если так каждого оставлять, Государь, у нас правда коней не хватит. Сегодня этот, завтра другой.

Иван посмотрел на Сухого. Тот ответил после короткой паузы:

— Он прав. После всякой потертости с работы снимать нельзя. Здесь мерин дважды ходил, устал, подкова плохо держится, холка натерта. Все вместе мне не нравится. По отдельности я бы его оставлять не стал.

Государь спросил ямщика:

— Если этот конь вернется завтра на твой ям целым, тебе легче будет?

— Конечно легче.

— А если сегодня догонишь и потом неделю лечить станешь?

Мужик поморщился.

— Тогда хуже.

Царь больше ничего не добавил. Арсений еще раз осмотрел ногу и попросил утром показать мерина ему перед отправкой. Если хромота останется, путь отложат. Если пойдет ровно и подкова будет в порядке, вернут на ям.

Государь уже собирался уходить, когда остановился.

— Сухой, много таких по дороге губят?

Арсений посмотрел на ямщика, потом на мерина.

— Не знаю, Государь.

— Совсем?

— Про эту лошадь могу сказать. Про остальных — нет.

Бельский, стоявший чуть поодаль, перевел взгляд на Царя. Иван Васильевич еще раз посмотрел на гнедого мерина и велел конюшенным сделать все, что сказал Сухой. Потом повернулся к выходу со двора.

К бумагам о западной дороге Иван Васильевич вернулся уже после двора. Мысль о гнедом мерине сама по себе его занимала мало; одна лошадь для государства ничего не решала. Царь позвал дьяка и спросил, как отмечают лошадей, выбывших из службы. Тот ответил обстоятельно: павших считают, хромых и испорченных помечают, при нехватке подают сведения и просят замену. Причину иногда записывают, особенно когда случается что-то заметное, только общего порядка тут нет.

— На трех ямах к Псковской дороге велишь рядом писать, отчего коня оставили, — распорядился Иван. — Захромал, подкову сорвал, холку сбил, после какого перегона. Что люди сами знают, то и запишут. Через месяц принесешь.

Дьяк уточнил, какие ямы взять. Государь выбрал из самых нагруженных и на этом закончил. Приставлять к делу новых людей, заводить отдельные книги или гонять Сухого по дороге он не собирался. Если из записи выйдет толк, разберутся дальше. Если выйдет пустая трата чернил — тем и кончится.

Стоявший рядом Бельский, усмехнулся.

Иван Васильевич покосился на него, от чего тот сделал невозмутимое выражение. При дворе все охотно советовали, особенно когда совет мог дать новую должность, землю или людей в распоряжение. Сухой сегодня посмотрел одного коня, сказал про одного коня и на вопрос о всей дороге ответил, что не знает. Для человека Богдана это было едва ли не самой странной чертой из всех.

К полудню вновь пришел Иван Иванович. После утреннего разговора отец ждал от него либо обиды, либо нового захода на Псков. Сын сделал иначе: принес несколько приказных выписок, сел у стола и спросил, какие подводы сейчас идут на запад. Сердился еще, это было видно по тому, как коротко отвечал, когда разговор уходил в сторону, зато к прежнему спору не возвращался.

Иван Васильевич тоже его не тронул. Если оба уже успели наговорить лишнего, второй раз проверять, кто из них упрямее, смысла не было.

Они почти час разбирали псковские нужды. Царевич спрашивал толково, иногда слишком широко, один раз предложил снять людей с места, которое отец считал важнее оставить прикрытым. Иван объяснил почему. Сын поспорил, потом согласился. Обычная работа, которой Государь когда-то понемногу его учил, а теперь все чаще ловил себя на том, что перед ним сидит взрослый мужчина.

Усталость все-таки пришла. Иван Иванович откинулся на спинку кресла, потер висок и попросил воды. Через несколько минут он снова полез к бумагам.

Отец смотрел на него и окончательно решился.

— К Пскову пока поедут мои люди. Тебе будет другая дорога.

Царевич сразу поднял глаза.

— Какая?

— В Иосифову обитель. С Еленой.

По лицу сына Иван Васильевич понял, что первым движением тот принял это за очередную попытку убрать его подальше.