И почти сразу мимо прошла Аксинья.

Она шла в стороне от знатных женщин, среди дворцовой прислуги, своей знакомой походкой. Потом Аксинья повернула голову. На таком расстоянии разговаривать было невозможно. Вздумай я сейчас ее окликнуть, Савелий, пожалуй, собственноручно утащил бы меня обратно к лошадям.

Аксинья тоже посмотрела на меня. На секунду она задержала взгляд на кафтане, который Савелий утром очистил от соломы. Потом едва улыбнулась.

Я ответил ей тем же и вспомнил, что рядом стоит Федька.

Мальчишка сегодня собирал достаточно сведений. Савелий подозвал Федьку помочь одному из старших, и парень отошел.

Пока ждали, я вспоминал службу. Среди молитв несколько раз называли митрополита Дионисия, Московского и всея Руси. Сперва я пропустил имя мимо ушей, а теперь сообразил, почему при дворе нет патриарха. Его здесь пока и быть не могло.

До учреждения Московского патриаршества оставались годы, насколько я помню про это время. Верховным русским иерархом сейчас был митрополит Дионисий.

Интересно, а бывает ли Дионисий в Слободе и часто ли приезжает к Государю.

Савелий наконец повел нас от собора.

К конюшне я вернулся с ощущением, что за это утро нахватался информации для размышления больше, чем за последние несколько лет прежней жизни.

Проверку двора я сократил до необходимого. Воронец чувствовал себя хорошо, у кашляющих лошадей ничего нового. Подозрительный овес по-прежнему держали отдельно, ведра различали по узлам. Ермолай сообщил, что возле воды больше не складывают свежий навоз. Люди сами выполняли договоренное. Я прошелся по рядам и проверил, не придумал ли кто лишнего. К счастью, все было хорошо.

Я вернулся к мыслям об утре. Борис Федорович пока выглядел обычным молодым боярином. За ним я вспоминал мертвого Дмитрия и самозванцев. Еще одну вещь я почему-то помнил очень хорошо: при Годунове начнется Великий голод.

В начале семнадцатого века после нескольких неурожаев торговцы поднимут цены на хлеб, люди станут умирать тысячами. Кажется, беда продлится несколько лет. Странно, про Великий голод я помнил, а остальную историю Годунова не очень.

Я присел на край деревянного настила у стойла и попытался посчитать. До голода оставалось около двадцать лет — солидный кусок человеческой жизни и несколько поколений для стада.

Долгий срок. Но так много можно всего сделать за это время.

Коровами голод не отменишь. После холодных дождей гибнет хлеб и портится сено. Зимой следом за людьми дохнет скот.

И все же работы здесь хватало на годы. Сколько телят теряют из-за плохого кормления коров перед отелом? Сколько ягнят гибнет в первые дни? Поросят давят матки, птицу выкашивают болезни, которые люди разносят по двору общей посудой. Я пока знал лишь государеву конюшню и уже за сутки нашел достаточно ошибок.

А если заниматься этим годами?

За это время можно отобрать лучших маток и подобрать производителей. При хорошем корме и уходе молодняк будет гибнуть реже. В дурной год людей придется учить сохранять здоровое племенное ядро, иначе первыми зарежут животных, от которых потом пришлось бы восстанавливать стадо.

Разводить стоило разный скот. Корова требовала одного корма, овца иначе использовала пастбище. Свинью можно было кормить иным кормом. Птица превращала дворовые отходы в яйца.

До великих чудес тут далеко. Сейчас из десяти телят в хозяйстве могут вырасти шесть. Подними это число до восьми — за двадцать лет в масштабе уезда так можно сохранить тысячи голов.

Я начал считать поголовье в масштабах уезда и усмехнулся. А ведь меня могли обратно посадить в поруб, но после похода в храм я мысленно размножал русских коров до Смутного времени. Подозрительно быстро я занялся уездным поголовьем.

И все же. На скоте можно было еще и заработать. За шкуры и шерсть дадут деньги. Продавать можно мясо и живых животных. Если за годы увеличить поголовье в государевых и монастырских хозяйствах, часть лишнего скота удастся отправить туда, где за него дадут серебро или хлеб. А я ведь примерно знал, когда ждать беды.

Можно было заняться и коневодством: разводить лошадей для пашни или войны. Со временем дошли бы до дорогих породистых коней. От этих перспектив я даже вздохнул. С учетом времени, в которое я попал — хотелось этим заняться.

Хранить зерно двадцать лет невозможно, даже если построить амбар размером с Кремль. Часть запасов съедят мыши или разворуют люди. Остальное испортится от сырости либо потеряет качество. Значит, старое зерно надо постоянно выдавать и продавать, а новое засыпать взамен. Ближе к известным мне годам можно начинать увеличивать резерв.