— Передай сам: сейчас кобыла на ногах, боль немного отпустила. До утра смотреть надо.

— Я конюх, что ли, объяснять ей? Потом меня же спросят, чего Сухого привел и назад увел.

Он сказал это с такой служивой досадой, что я даже усмехнулся. Действительно, посыльному меньше всего хотелось отвечать за мои решения.

— Ладно.

Мы вышли из конюшни.

До жилых покоев было совсем близко. Пока шли, неприятное чувство вернулось. Причины я толком не находил. Кобыла настоящая, конюх настоящий, приступ я видел собственными глазами. Посыльного узнают на монастырском карауле и здесь, у внешнего двора. Даже если кто-то хотел вытащить меня ночью за стену, устраивать ради этого настоящую колику у жеребой кобылы было слишком уж хлопотно.

Хотя после Федьки…

Я оглянулся на конюшню. Рыжую еще водили под навесом.

— Елена Ивановна сама к ней не выходила? — спросил я.

— Ночь же.

Разумно.

— Тогда чего меня к ней тащить ночью?

Служка остановился.

— Сухой, мне велели привести тебя. Я привел. Хочешь — сам у двери скажи, что не пойдешь.

Раздражение у него выглядело настоящим. Человек промок, поднялся среди ночи, сбегал до монастыря, дождался, пока я возился с лошадью, и теперь хотел сдать поручение с рук.

Я пошел дальше. У крыльца служка меня оставил.

— Туда.

Он ушел прежде, чем я придумал следующий вопрос.

В сенях горел один светильник. Из соседней комнаты вышла женщина лет сорока, накинув поверх рубахи плотную одежду. Кажется, я видел ее среди челяди Елены еще в дороге.

Она посмотрела на мои мокрые сапоги и спросила:

— Про кобылу?

— Про нее.

— Проходи.

Больше она ничего не сказала.

И это как раз было страннее всех прежних объяснений.

Я ожидал, что меня оставят здесь, позовут кого-нибудь из женщин, я передам состояние лошади и уйду. Вместо этого женщина взяла светильник и пошла в глубину дома.

Пришлось идти за ней. Первую дверь мы прошли. Потом вторую.

Я начал считать, сколько шагов отделяет меня от выхода.

В доме было тепло. На лавке лежала сложенная женская одежда, возле стены стояли небольшие башмаки. Конюшенный запах остался далеко позади.

Тут даже самому тупому коновалу становилось понятно: меня ведут совсем не туда, где мужчина вроде Сухого должен слоняться ночью.

— Постой, — сказал я.

Женщина обернулась.

— Я здесь скажу. Передашь Елене Ивановне.

— Мне велено провести.

— Кем?

Она нахмурилась.

— Что ты пристал? Сказали.

Опять ни одного имени.

Я увидел в окне монастырские стены, кажется там была кавалькада всадников с факелами. Странно. Хотя, ночь, дождь, монастырь забит государевыми людьми. Мало ли кто ездит по делу.

Женщина уже дошла до следующей двери.

— Здесь.

Женщина открыла дверь. Я все еще мог развернуться.

Вместо этого переступил через порог. В горнице горели две свечи. На лавке у стены была разобрана постель.

Елена Ивановна повернулась ко мне.

Она явно только встала: волосы свободно лежали по плечам, поверх домашней сорочки была наскоро наброшена теплая одежда.

Я остановился.

Елена посмотрела мне в лицо, и глаза у нее расширились.

— Арсений?..