К собору сходились со всех сторон. Чем ближе мы подходили, тем сильнее люди различались по положению. Одни шли свободно, с сопровождением, остальные заранее уступали им дорогу. Толкаться или выяснять очередь никому не требовалось: каждый знал свое место.

Тут я вспомнил, как мало знаю о церковной службе. Крещение да редкие походы на Пасху вряд ли подготовили меня к воскресной обедне при дворе Ивана Васильевича.

Я уже приготовился повторять за Савелием, но «Сухой» меня опередил. Я успел снять шапку, механически, будто по памяти тела. Пальцы я сложил иначе, чем привык в прежней жизни: два вверх, остальные к ладони. Перекрестился с поклоном и только потом понял, что собственно делаю.

Попробовал еще раз, уже сознательно, и пришлось подумать, куда деть пальцы.

Пока я не вмешивался, память тела все делала правильно. С седлом было так же, тело знало, пока я не начинал думать. Стоило разобрать движение по частям, как все становилось чужим. Примерно так чувствует себя человек, который вдруг пытается вспомнить, какой ногой первым ступает на лестницу.

Федька смотрел безэмоционально. Для него Сухой просто перекрестился перед храмом, как делал это всегда.

У входа наша группа разделилась. Савелий придержал нас, чтобы пропустить людей высокого чина. Дорогие кафтаны и оружие объясняли далеко не все. Дорогу уступали тем, чье место при государе знали, а младшие сами отходили в сторону при появлении старшего.

Мы вошли позже.

Внутри Покровского собора люди стояли по чинам еще строже. Впереди находились те, к кому во дворе я бы и подойти не решился. Дальше собирались служилые попроще, у задней стены — дворовые нашего круга. Савелий повел меня к знакомым.

Впервые я стоял там, где весь государев двор был передо мной. Степень близости к царю определялась по месту каждого человека.

Савелий оказался впереди, Федька — сбоку. Первое время я больше следил за ними. Поклоны повторял и крестился вместе со всеми. Потом Сухой снова начал выручать меня. Два перста я складывал не успевая подумать, и только в незнакомых местах приходилось коситься на соседей.

Один раз я все-таки опоздал. Федька тихонько тронул меня за рукав и тут же поклонился вместе с остальными. Я повторил на полсекунды позже. Парень отвел глаза.

От долгого стояния заболели ноги. Воскресная обедня XVI века мало походила на мои редкие походы в церковь прежней жизни. Мужчины вокруг часами молились и клали поклоны. От свечей и людского дыхания становилось душно, пахло ладаном. Я понемногу переносил вес с ноги на ногу и утешал себя тем, что ночные дежурства возле тяжелого отела бывали хуже. Там еще и копытом можно было получить.

Спасали певчие. В соборе они пели в полную силу и точно вступали после чтения — я заметил это из «воспоминаний» Сухого. Но даже человек, далекий от церковной музыки, сразу понимал, сколько в этом мастерства. Привычной мне песенной простоты тут не было, свое дело эти люди учили годами.

Федька один раз наклонился ко мне и тихо сообщил, что поют те самые государевы певчие, мимо которых мы проходили утром. На этом разговор закончился. Савелий оглянулся, в храме даже мальчишки старались держать язык за зубами.

С появлением Ивана Васильевича люди впереди склонились и освободили проход. Следом за государем прошли несколько человек высокого чина. В палатах он мучился возле больного сына и срывался на окружающих. Но здесь держался уверенно, Государь знал церковный порядок.

Во время пения Иван Васильевич в одном из положенных мест вступил вместе с певчими. Сперва я решил, что показалось, но через несколько строк он запел снова. Голос у него был низкий и крепкий, распев он явно знал. Певчие продолжали и не пытались подстроиться. Окружающие слушали Государя как должное. Вот это да, не знал.

На школьных уроках о такой подробности не говорили, да и в учебниках не читал. Там Иван Грозный брал Казань и вел Ливонскую войну. Потом шла опричнина, а в конце почти непременно показывали картину Репина с посохом. Здесь же этот человек пел рядом с людьми, которые учили церковную музыку всю жизнь.

Я невольно вспомнил о своем пациенте. На службе он, к моему облегчению, отсутствовал. После последних суток несколько часов в душном храме ослабили бы его. Иван Васильевич поклонился и поднялся позже стоявших рядом. Я отвернулся к иконам: разглядывать его в такой миг было неловко. Есть какое-то таинство в этом, сокровенность некая, никогда об этом не думал, а здесь — надо же, кто бы мог подумать.

Дальше я уже с трудом разбирал знакомые и непонятные слова. Сухой помнил порядок лучше меня, а я перевел внимание на окружающих, стараясь откровенно не пялится, а больше наблюдать боковым зрением. С некоторыми уже встречался мельком, остальных совсем не знал. Здесь Федька оказался полезным.

Я осторожно указал взглядом на мужчину неподалеку от Государя. Ему было немного за двадцать. Федька тихо назвал царевича Федора Ивановича. Лицом он заметно походил на отца, только черты мягче.