Утром старший рассказал бы про мою затею намного выразительнее, но сейчас отвечал строго по делу. Два коня кашляют, поэтому посуду для них отделили. Кобылу с больной кожей чистят отдельной щеткой. Там, где люди с утра не успели убрали мокрую солому, свежий навоз от колоды относят чуть дальше.

— Сам придумал? — спросил Бельский.

— Сухой предложил. Я сперва не согласился, — честно признался Ермолай. — Думал, людей по двору загоняет. Прикинули, работы вышло терпимо. Несколько дней так поживем, а там и видно будет.

Богдан Яковлевич мельком взглянул на меня и снова повернулся к Ермолаю.

— Лошадей с места на место таскали?

— Которых можно. Кашляющих вместе собирать не стали. Сухой говорит, хвори у них могут быть разные, еще друг от друга наберут.

После этого голос Бельского стал мягче:

— Мешки зачем отдельно положили?

Про овес рассказал Савелий. После Воронца люди перебрали запасы, отложили в угол несколько мешков с сыростью и затхлым запахом, а поверх завязок добавили толстую бечеву. Теперь разницу можно было определить даже руками.

Подойдя к одному мешку, Бельский сунул внутрь ладонь, растер между пальцами несколько зерен и понюхал. Потом спросил Ермолая, мешают ли метки при выдаче корма.

— От веревки хлопот нет, — отозвался тот.

Хозяйственный человек этот Ермолай. Нравится он мне.

Дальше Бельский медленнее пошел. Возле дальнего ряда один мальчишка держал переднюю ногу мерина, а сидевший на корточках Федька показывал, где очистить грязь, там уже давно все выскоблили и им больше процесс нравился.

Заметив Бельского, Федька сразу подобрался, но копыто не бросил, молодец. Мальчишка осторожно опустил ногу мерина на солому и лишь тогда выпрямился.

— Давно умеешь? — спросил Богдан Яковлевич.

— Сегодня Сухой показал.

Бельский посмотрел на второго мальчишку, который уже ждал очереди возле другого мерина. Савелий пояснил, что молодые с утра вертятся рядом, спрашивают про ноги и копыта, а Сухой показывает, что умеет. Вреда нет, по крайней мере, мальчишки стали осторожнее хватать коней за ноги.

— Сами пришли? — уточнил Богдан Яковлевич.

— Кто же их звал? — усмехнулся Савелий. — Любопытные, в их годы все такие.

Теперь Бельский обратился ко мне:

— Зачем ты их учишь?

— Лошадей здесь много, рук всегда мало. Научится Федька вычищать камни и замечать худое — меня ради каждой мелочи звать не придется. Увидит что похуже, позовет старших.

Понаблюдав, как Савелий ставит второго мальчишку сбоку от коня, Богдан Яковлевич спросил Ермолая, прибавилось ли из-за учеников возни. Тот подумал и признался, что пока мальчишки крутятся возле Сухого в свободное время. Станут пропускать кормление или уборку — он сам разгонит их.

— Польза будет, пусть ходят, — решил Бельский. — А разогнать всегда успеется.

После этого он направился к воротам, однако по дороге его задержал молодой конюх из дальнего ряда. Парень прошел мимо меня к Савелию и спросил, можно ли завтра вывести кобылу после старой хромоты. Старик подозвал меня:

— Сухой, глянь утром Марену. Парень говорит, нынче лучше ходит.

— Погляжу.

Вскоре еще один человек попросил осмотреть старую потертость под седлом, пока ее снова не разбередили работой. Федька вдобавок вспомнил про рыжую кобылу и спросил, считать ли ночью приступы кашля.

Я отвечал по ходу и особого значения этому не придавал. В конюшне люди начали спрашивать нового коновала. Расту, видать.

За этим молча следил Бельский. Вскоре Ермолай тоже заметил, сколько людей за несколько минут по собственной воле подошло ко мне. Работники получали ответы и возвращались к делам, Федька побежал за очередным ведром.

Постояв еще немного, Богдан Яковлевич подозвал меня:

— Завтра до обеда отсюда никуда.

— Мне и сегодня далеко ходить нельзя было.

Шутку он пропустил мимо ушей.

— После обеда понадобишься. Куда ехать, скажу завтра.

Я пожал плечами. Даже интересно, куда это мы поедем.

После отъезда Богдана Яковлевича Ермолай проверил, куда люди сложили свежую подстилку, а Савелий прошел по своим рядам. Я осмотрел кобылу с потертостью и заглянул к кашляющим. При мне обе дышали спокойно.

Только к ночи я добрался до каморки возле конюшни. Здесь имелись лавка с овчиной и крыша над головой, пахло лошадьми вместо сырой земли — не то, что в порубе. Рука после дневной возни ныла, поэтому я осторожно снимал кафтан. Хотелось лечь и несколько часов никого не лечить.

Я уже устроился на лавке, когда к каморке кто-то подошел. По голосу за дверью узнал Федьку:

— Сухой уже спать лег?

Оставленный у конюшни человек Бельского ответил, что я еще не ложился.

— У Марены нога опять горячая. Я спросить хотел, до утра ждать или Савелия поднимать.

Я собирался отозваться, но стражник заговорил первым:

— Ты Федор чей будешь?

Федька назвал отца и ряд, где служил.

— А тебе зачем знать?