— Я просто слышала, что это довольно вкусно.

— Что? От кого ты это слышала?

У нее слишком невинное выражение лица.

— От Дензела Рида, — отвечает она.

Я замираю и смотрю на полупустой стакан, как будто он наполовину наполнен ядом. Дензел Рид — парень, который заменил меня в команде. Он тот, кого мне нужно убрать для работы, а не тот, к кому мне нужно обращаться за советами по планированию питания.

— Это его режим, — продолжает Эллисон. — Я попросила Рида об этом, сказала, что тебе нужна помощь. Он был рад помочь.

— Ты...

Ее брови сходятся на переносице, и на лбу появляется маленькая морщинка.

— Такое впечатление, что он почти не беспокоится, — говорит она.

А о потерянной работе из-за того, что меня даже не рассматривали на эту должность, она не добавляет.

Я выдерживаю ее взгляд и допиваю оставшийся смузи.

— Никто не беспокоится, — говорю я ей. — Кроме тебя. Я не знаю, почему выбрала меня в качестве своего маленького увлечения этой зимой, но ты потерпишь неудачу.

Она встает, и тогда я вижу, что на ней черные спортивные штаны и рубашка с длинными рукавами в тон. Я думаю о второй беговой дорожке в спортзале Тая. Я не хочу, чтобы Эллисон была на ней. Не хочу, чтобы ворчала на меня во время тренировки. До сих пор она держалась подальше от этого места, приберегая свои рекламные материалы для других частей дома. Если Эллисон вторгнется в ту комнату…

— Давай побегаем на улице, — предлагает она. — Не бойся, я защищу тебя, если енот нападет.

— Ты не защитишь меня.

— Ты прав. И не буду. Все равно пойдем. Ради этого я проснулась пораньше.

Я осторожно выглядываю из окна на задний двор, но солнце только начало всходить, и слишком темно, чтобы разглядеть, прячутся ли в тени фотографы, готовые выманить меня на солнечный свет.

— Я не люблю бегать на улице, — вру я. — Мне здесь больше нравится.

— Это в тебе говорит агорафобия, — говорит она.

Я недоуменно моргаю.

— Моя что?

— Твой страх перед ситуациями, которые могут вызвать у тебя панику. Новые пространства, замкнутые пространства, открытые пространства, люди…

— У меня нет агорафобии.

— Не волнуйся. Я прочитала об этом перед тем, как приехать.

Я закрываю глаза. Чертов Тай. Со своим всегда-стараюсь-помочь.

— Я не боюсь новых пространств, — говорю я. — Ни замкнутых пространств, ни открытых пространств, ничего.

— Тогда в чем проблема?

Эллисон — это как личный тренер по терпению. Всегда подталкивает тебя дальше, чем думаешь, ты можешь зайти, пока что-то не начнет ломаться.

— Мне стыдно, — говорю я сквозь зубы.

Впервые, возможно, за целую вечность, она выглядит удивленной. Как будто Эллисон не ожидала такого ответа, и у нее нет под рукой раздражающего ответа всезнайки.

— Что? — Вот что она, наконец, придумывает.

— У меня было все. И я все испортил. Я подвел всех. Команду, болельщиков. Себя. Мы проиграли Мировую серию. Из-за меня. Прошло два года, а мне все еще тяжело с этим смириться.

— Мы проиграли Мировую серию не из-за тебя.

— Мы были в выигрыше, три партии против одной...

— Пятая партия, седьмой иннинг, — перебивает Эллисон. — Бланш отказывается, и в игру вступает игрок, занявший третье место, и делает счет равным. Следующий игрок выигрывает. Мы проиграли. Шестая партия — ужасная игра на базе. Пятеро наших игроков выбыли из игры на втором месте, а еще один остался дома. Мы проиграли. Седьмая игра, мы все делаем правильно, но они делают это лучше. Мы проиграли с разницей в один балл. К тебе это не имеет никакого отношения.

Смотрю на нее, немного ошеломленный. Я как одержимый читал обзоры игр, выискивая все места, где мог бы сделать что-то лучше, что-то другое. Но дело не в этом. Дело в том, что я должен был быть там. Мы были командой, и вдруг, без предупреждения, чего-то не хватило, и мы потеряли темп. Это была моя вина.

Но в выражении лица Эллисон нет ничего, что указывало бы на то, что она лжет. Она говорит мне то, что, по ее мнению, я хочу услышать, то, что мне нужно услышать. Эллисон просто констатирует факты, как робот, которым она и является. И на полсекунды это успокаивает.

Затем похлопывает меня по руке, что совсем не похоже на утешение.

— Я рада, что мы все выяснили, — говорит она. — А теперь пойдем.

Это последнее, чем бы я хотел заняться, но если, бегая с ней на улице, она не будет преследовать меня в спортзале, то я могу это стерпеть. К тому же еще темно, и я уверен, что там никого нет. Если бы Эллисон действительно хотела, чтобы они сфотографировали меня, она бы просто впустила их в дом. У нее есть способ добиться того, чего она хочет.