Она вдыхает через нос, и я позволяю своим теням отступить, чтобы дать ей увидеть человека под ними. Вряд ли человека. Я снова и снова оправдывал имя Упырь, но я страстно жажду, чтобы она увидела меня таким, какой я есть.

— Чего-то все еще не хватает, верно? — говорит она. — Даже после тех воспоминаний, что ты мне показал, у меня такое чувство, будто я упускаю что-то очень важное.

Ее душа чувствует это. То, что вот-вот произойдет. Ужас, который свершится моими руками.

— Ты не можешь мне рассказать, — вздыхает она. — Кровная клятва… Я знаю, знаю.

— Посмотри на меня, — шиплю я.

Ее губы сжимаются от раздражения, но она подчиняется, пусть и прищурившись. Алый отблеск отражается в ее глазах, и я моргаю, на мгновение ошеломленный.

— Мне говорят, что ты предашь меня, — говорит она. — Что ты причинишь мне боль.

Предательство. Боль. Терзания. Все это лишь пустые слова перед лицом того, что мы должны сделать. Здесь, где все началось, во тьме за окном нашего бунгало, когда мое сердце пытается вырваться из грудной клетки, я наконец требовательно прошу у нее то, чего всегда хотел.

— Позволь мне заявить на тебя права публично.

Она смотрит на меня, ее сердце колотится от желания, а глаза сужены от подозрения.

— Зачем тебе это? — спрашивает она. — Ты никогда раньше не хотел заявить на меня права.

— О, столько всего, чего ты не знаешь.

— Тогда расскажи… — Она досадно хмурится на саму себя.

Аурелия сглатывает, и я вижу обвинение в ее глазах. Ты был бы со мной, если бы не кровная клятва, я знаю это.

— Ты не знаешь того, что знают тени, змейка.

Она не знает моей судьбы. Но моя змейка — упрямая Регина.

— Я не стану этого делать. Я сделала то, о чем ты просил. Я вернула долг. Тебе придется взять кого-то другого на роль твоей якобы беременной жены.

Я вижу блеск в ее глазах, решимость в ее подбородке.

— Я не хочу брать кого-то другого, змейка. Не поддельная Джейд Браун, а именно ты, такая, какая ты есть. Ты моя Регина.

Ее зрачки расширяются, когда я это произношу, а ее волосы вздымаются под действием ее собственной жестокой силы.

— Ты провоцируешь меня, — шипит она мрачно и тихо. — Не смей.

Я откидываюсь назад, втягивая воздух сквозь зубы.

— Я не хотел, чтобы до этого дошло, но ты вынудила меня. — Я даю этим словам повиснуть между нами, прежде чем добавить: — Ракель у меня.

Она хмурится.

— Ракель всегда была в Академии Анимус.

— Ее тело — да, — самодовольно произношу я.

— Минни и ее стая освободили разум Ракель.

— А потом я нашел сознание маленькой волчьей анимы, блуждающее по коридорам медицинского крыла. Она кричала, знаешь ли. Воображаю, как это страшно и больно — быть отделенной от своего тела так долго. Было легко забрать ее с собой. Израненные души тянутся к теням.

— Не смей мне врать, василиск.

Я скалю клыки.

— Если хочешь, чтобы Ракель очнулась, сделай то, о чем я прошу.

Аурелия отстраняется от меня, словно с отвращением.

— Так вот до чего все дошло.

Я скалюсь во весь рот.

— Так было всегда.

— Ты эгоистичный ублюдок.

Тихий смешок вырывается у меня на выдохе.

— Такой же, как и другие твои пары.

Ей нечего возразить на это, и она молчит. Все пятеро — эгоистичные, ужасные ублюдки.

— И что влечет за собой это публичное заявление прав? — требовательно спрашивает она. — Еще одну оргию?

— Там, откуда я родом, я был бы королем. Так что я заявлю права на свою невесту так, как подобает королю.

Глава 64

Ксандер

В сегодняшней ночи есть что-то особенное. Аурелия вернулась очень рано этим утром после своей ночной слежки с хмурой складкой между темными бровями. На этот раз мы не стали идти за ней. По какой-то причине это казалось вторжением в личное пространство. Большую часть жизни она провела в изоляции, и это было тем, к чему она привыкла. Тем, чего она все еще искала, когда ее разум был неспокоен. Я это понимаю, драконы естественным образом испытывают такую же потребность. Какая-то часть меня пылает от мысли, что пока мы с Косой и Дикарем были друг у друга, а у Лайла была леди-феникс, у Аурелии не было никого.

— Думаю, именно поэтому ей так больно, — объясняю я Дикарю, пока он, Юджин и я курим на крыше общежития Анимус на закате. — Она так и не узнала, что кто-то все-таки был рядом. Это воспринимается почти как предательство.

— Это и есть предательство, — зловеще роняет Дикарь. — Терпеть не могу мысль о том, что она считала, будто осталась совсем одна. Никого, кто погладил бы ее по спине, пока она спит, никого, кто проверил бы, не слишком ли горяч ее кофе. Это нечестно, Ксандер. Это, блять, нечестно, и я ненавижу эту планету.

— Я тоже, — вздыхаю я. — Потому что я был тем, кто постоянно делал только хуже.