Подобрав момент, когда она может поговорить с Эшером наедине, она спрашивает его, что именно означает государственная измена.

Эшер отвечает ей, что госизмена – это твое участие в войне против твоей страны или оказание тобой помощи и содействия врагу во время его войны с твоей страной. Так определено в Конституции.

Она передает Эшеру листок бумаги со списком из шести слов, написанных ею от руки, а за каждым словом – череда вертикальных карандашных черточек, каждая четверка которых перечеркнута диагональной пятой: предатели предательский вероломный изменический изменничество предательство.

– Вы – очень проницательны, Рошель. У вас есть задатки юриста.

– Почему бы вам не объяснить присяжным, что творит Фейерман, что творят все они?

– Я уже однажды подавал свой письменный протест суду, который он отклонил. Но при всей моей эмпатии к вам не думаю, что кто-либо из сидящих в ложе присяжных способен в нынешней атмосфере понять, в чем состоит несоответствие вашей ситуации предъявленному обвинению. Однако, надеюсь, что апелляционный суд в состоянии понять, почему этот суд игнорирует это несоответствие.

С тех пор, как принцип верховенства закона был усвоен Рошеьлю, некий её внутренний орган, стимулирующий её законопослушность, постоянно требует подчинения ею любому закону, независимо от его источника. Упоминания их госизмены скармливаются как кубики сахара двенадцатиглавому чудовищу по имени Правосудие. Они звучат и во вступительной речи Фейермана, и в задаваемых вопросах, и в обосновании вопросов, где цитируются примеры госизмен, а судья подтверждает уместность этих цитат. Эшер же доверяет лишь умудренному опытом судье, который, неспешно изучив стенограмму, может понять нарушение процессуальных права, когда подсудимого судят по одному закону так, как если бы он нарушил другой.

В прессе их представили изменниками и поскольку законодательное обвинение в сговоре лишает их гарантии презумпции невиновности, предусмотренной для обычных правил доказательств, то она не защитит их от наказания, которое может быть назначено тем, кто осужден за самое тяжкое преступление против своей страны. Судя по всему, что несмотря на то, что их с Полом признают виновными только в «сговоре с целью шпионажа, осуждены они будут именно за саму «государственную измену».

Пол свалил все это на жену. Здесь требуется не радикальный анализ «красного визионера», а бухгалтер, сводящий приходы с расходами и дебет с кредитом.

Теперь остается только один нерешенный вопрос, для ответа на который ей нужен Миндиш. У неё есть к нему подозрения, для проверки которых она хочет глянуть ему в глаза. Ну а пока что она одобрила придуманную Полом и Эшером защитную уловку для комроментации свидетельских показаний Миндиша, обусловленных его, якобы, сексуальной мотивацией. Конечно, это – неприличный прием, поскольку данное утверждение, будучи домыслом, не может быть фактом. Слишком уж притянут за уши, чтобы быть правдой. Впрочем ей плевать на это. Ведь все это не более, чем судебная тягомотина. Однако же она с нетерпением ждёт этого допроса Миндиша в судебном зале. Она пребывает в неком состоянии приятного предвкушения того момента, когда этот негодяй, взойдя на свидетельскую трибуну, глянет ей в глаза, а потом как по команде, словно дрессированная собака, обнюхает её и своим лаем укажет на неё в знак её виновности. Все, что её интересует, это острота ощущения от собственной инстинктивной реакции на смену выражения на лице Миндиша. Она больше не желает его проклинать. «Все мы уже изменились за эти семь месяцев. Все клетки нашего мозга изменились, и мы уже не те, кем были раньше. Ведь если бы по какой-то странной и непредвиденной милости нас освободили, признав невиновными, и отпустили домой, то нам пришлось бы начинать жизнь заново, и я даже не знаю, смогли бы мы. Наши дети стали другими и я больше не знаю, как они выглядят. Я больше не помню, каково это – лежать рядом с мужем. Наш суд открыл для меня такое самопознание, которого мне, возможно, никогда бы не пришлось пережить – понять, что я сделана из камня!» – рассуждала она.