«Сьюзен, на днях мне приснился сон, в котором я под чьим-то наблюдением поднимаю тяжеленную тыквенную маску с зубастой прорезью рта и зажмуренными глазами, чтобы нацепить её себе на голову. Это был не смешной сон. Глаза у меня были закрыты. Эта маска весила тонну, но это была не вся голова, а только её лицевая часть, изогнутая как голова Линкольна на центовой монете или сторона десятицентовой монеты с Рузвельтом или полудолларовой с Кеннеди, криволинейная как поверхность арбуза. Кончиками пальцев я ощупал поверхность маски по виску и щеке и она казалась мертвой. Я отметил несовершенства этой поверхности, холодной как у глины, хотя не так чтобы холодной, но и без всякого тепла.» Тут вдруг на губах её спящего лица промелькнуло некое подобие улыбки. «Значит, тем, кто наблюдал за мной в моем сне, была ты?»

Будем объективны, чем слабее её сигналы ко мне, тем сильнее мои к ней. Мы знаем тайну этого искусства. Но беда в том, что по мере усиления моих сигналов, ей приходится все больше и больше отдаляться от меня, чтобы услышать их. А потому, напряженно прислушиваясь к ним, она будет удаляться в направлении небытия.

Будем объективны, она умирает.

Будем объективны, они по-прежнему заботятся о нас обоих, поочередно.»

Жизнь отступает от неё словно морской отлив, убегают волны её жизни, и на коже её лба и под глазами появляется сухость, признак угасания жизни. О Боже, какая же она бледная, – она умирает и Дэниел ничего не может с этим поделать. Прилив выбрасывает её, морскую звезду, на пляж, где, после того, как последняя её влага уйдет в песок, который затем высушит солнце, она и умрет. Это будет концом моей семьи – семьи Айзексонов.

Когда я поднял её на руки, мне показалось, что она ничего не весит. В ней не осталось ни следа от всей массы океана и скольжения по соляной дюне, ни следа от массовых смещений морского дна. Её руки плетьми свисают с её плеч, а тощие голени – с коленей. Предплечьем одной из своих рук я чувствую бугристость её позвоночника, а предплечьем второй руки – костлявость её бедер. Её голова откинута назад так, словно у неё перелом шеи. «Сьюзен», шепчу ей на ухо, «Сьюзен», обнимаю её костлявое сухое и невесомое тело, «Сьюзен», целую её глаза. Лишь тепло её костей говорит мне, что она ещё не умерла.

Когда я укладываю её обратно на кровать, шок от моего поступка распространяется по всему её телу, после чего начинают дрожать её ноги и руки. Её голова катается по простыне, веки её глаз закрываются-открываются, закрываются-открываются. Затем её дрожь постепенно затихает. И снова её руки медленно раскидываются по сторонам, ноги цепляются за матрас и она прикрепляется к кровати, присасываясь к ней вакуумными порами своего сжавшегося костного мозга, после чего она снова упирает взгляд в потолок и прислушивается к медленному отливу моря.

Мы же понимаем, что когда святая Жанна д'Арк вела своих солдат в бой, то никому из них не приходило в голову глазеть на то, как у неё двигаются ягодицы. Мы также понимаем, что Черчилль в детстве весьма увлекался игрой в оловянных солдатиков. Понимаем, что каждая строчка каждого романа Генри Джеймса была оплачена, и зная это, он был готов принять на себя все бремя моральной ответственности. Мы тоже сможем принять на себя бремя своей моральной ответственности, если наше нижнее белье будет чистым. Вот почему мы играем в оловянных солдатиков. Морская звезда Сьюзен всё это просекает и не злится. Нам надо сохранять наши истощающиеся силы, направляя их на истинные задачи. Значительная часть этой энергии должна быть использована для своего восстановления. Таким образом, ты умираешь не смертью птицы, которая умирает прямо в полете и камнем падает на землю, ты умираешь по параболической кривой. Ты умираешь в ходе атаки. Сьюзен это знает. Чтобы стать революционером, нужно всего лишь вытянуть руки и нырнуть. Это что-то вроде звукового барьера: при его преодолении раздается взрыв, сотрясение пространства, сжатие его содержимого. Его эхо рикошетит по всему пространству красноватых тихих сумерек над океаном.

Мы понимаем, что Черчилль в детстве весьма увлекался игрой в оловянных солдатиков. Мы понимаем, что Трумэн в молодости весьма увлекался командованием артиллерией.

Из-под куртки Дэниел достаёт картонный тубус. Из него он извлекает плакат, который раскручивает и разглаживает. Встав на стул, он приклеивает плакат как можно выше к стене напротив её кровати. Лучше было бы прикрепить его к потолку, но даже стоя на стуле, он не сможет до него дотянуться. На плакате – чёрно-белая фотография зернистого Дэниела, на вид неряшливого, воинственного, с бородой и ясными глазами. Его рука поднята, два пальца сложены буквой V – символом мира. Это постановочная фотография, увеличенная за 4.95 долларов.

ДЖЕК П. ФЕЙН

газета «Нью-Йорк-Таймс»

229, Западная 43-я улица

Фейн – это журналист, который написал статью для переосмысления прошлого, посвященную десятой годовщине казни Айзексонов. Это был дюжий лысый мужик с седыми бакенбардами.

– Ты помнишь этот суд? – спрашивает он меня.

– Нет, нас туда не пустили.