– Это был не суд, а голимое судилище. Дело против твоих родителей было липовым. Свидетельства Болтливого Тома в качестве осужденного шпиона не стоили гроша ломаного. Все, что было у гособвинения на них, – это показания их мнимого сообщника Миндиша, по словам которого, якобы, простой радиомастер был настолько умелым и образованным, что умел не только копировать сложнейшие научно-технические чертежи, но и ещё и делать их в столь малом масштабе, чтобы поместить их на стоматологической рентгенопленке, хотя я до сих пор не пойму, зачем кому-то это было нужно. Это уже и так было курам на смех. Так нет, они ещё утверждали, что этот работяга был очень ценен для русских. Бред! У русских и без него было все, что нужно. У них были профессиональные агенты прямо там, на наших заводах. В общем, на следующий день после выхода моей статьи, я обедал в центре города, и прямо на выходе из ресторана, ко мне сзади подскочил Ред Фейерман, бывший главным прокурором на том процессе. Теперь-то он уже судья Южного округа, ведь это дело стало для них судьбоносным и все они хорошо пристроились. Так вот, Фейерман хватает меня за локоть, так словно это не локоть, а бабья сиська, и говорит мне: «Джек, ты, похоже, снюхался с плохими парнями, не могу поверить, что ты поверил в их сказки». А я ему: «Какие сказки, Ред? Ты же не будешь всерьез рассказывать мне, что у тебя были железобетонные улики?» А он мне «Как-нибудь на досуге загляни ко мне в офис, я покажу тебе кое-какие бумаги.»

– Что за бумаги? – спросил я Фейна.

– А, да это полная брехня. Так они все и говорят. ещё до казни, когда уже вовсю шла борьба за смягчение приговора, они все намекали, что у них есть некие вещдоки, но они, мол, не могут использовать из-за угроз нацбезопасности. Например, в Министерстве юстиции, якобы, есть большой отчет, который никогда не публиковался по причине угрозы нацбезопасности, и потому никто не может его увидеть, но что в нем якобы содержатся неопровержимые доказательства. Но мой друг из Министерства юстиции сказал мне, что если бы в этом отчете были такие доказательства, как они утверждают, то они бы его опубликовали. Этот отчет есть, конечно, но причина, по которой он засекречен, заключается в том, что это просто выгодно защите. Короче, блин, в этой передряге между ФБР и Компартией у твоих предков не было ни единого шанса.

Джек Фейн – серийный курец. Вытянув все сигареты из пачки «Кэмел», он раскладывает их на столе в ряд, как патроны в патронтаже. Он пьет черный кофе и у него нет ни фотоаппарата, ни блокнота. Мы сидим с ним в этой закусочной. Там тепло, но он не снимает пальто и, склонившись над столом, шлепает своими рукавами.

– А ты, пацан, крутой, – сказал он. – Это хорошо. Я рад видеть, что ты здесь тусуешься. Как называется твой фонд?

– Фонд Пола и Рошель Айзексон за революцию.

– Чем он будет заниматься?

– Мы, э, будем финансировать публикации, чтобы развивать революционное сознание. Мы будем финансировать общественные инициативы, программы. Мы будем отстаивать радикальную альтернативу.

– Отлично. Не хочешь рассказать, откуда твой фонд берет деньги?

– Конечно, чувак, это не секрет. Это мои деньги из трастового фонда и деньги из трастового фонда моей сестры. Это большие деньги.

– Те, что собрал старый адвокат, Эшер. Из того комитета.

– Правильно.

– И сколько там теперь?

– Ну, э, я не считал.

– Классно. Ты классный пацан. Ты состоишь в СДО [Студенты за демократическое общество]?

– Нет.

– В НОП [Народно-освободительная Партия]?

– Нет.

– Где ты сейчас живешь?

Я ему сообщаю.

– А твоя сестра?

– Ну, знаешь ли, я не думаю, что она сейчас захочет с кем-то разговаривать. Она восстанавливается от пережитых испытаний.

Я лукаво замолкаю.

– Ага. – Он прикуривает новую сигарету от окурка. – Да-да, я слышал что-то в этом духе. Сколько это ей уже?

– Двадцать.

– И где она?

– Вне этого штата, это всё, что я могу сказать.

– А как насчёт твоих приёмных родителей? Могу я с ними поговорить?

– Послушай, я не боюсь спалить наше прикрытие. По-моему, никто из нашей семьи этого уже не боится. Всякий, кому это интересно, мог бы выпасти нас в Бостоне. Но я хочу сказать, что есть определённые семейные вопросы, которые должны быть улажены всеми нами, а не мной одним. У всех нас есть обязательства друг перед другом.

– Понимаю. Не волнуйся, я не намерен пакостить.

Мне не по душе этот его внезапный переход на сочувственный тон. Я тут выкладываю ему идею о создании моего Фонда, а он, видишь ли, хочет поговорить с ответственными взрослыми. До меня доходит, что я имею дело с профессиональным журналистом, и я пытаюсь достучаться до него с помощью этого.

– Как тебе газетный заголовок: «Сын Пола и Рошель Айзексон, незаслуженно казненных десятилетие назад за измену Родине, основал Фонд для обеления их имен.»

– Обелить их имена точно не получится – заверяет меня Фейн.

– Но дело не только в этом, – не унимаюсь я.