Холм, длинный холм высится от низины 125-й улицы в темнеющую холодное скопление облаков, надвигающихся на Нью-Йорк как флотилия дирижаблей, причем это боевые облака, нарисованные буржуазными карикатуристами, облака, насыщенные дождями смерти и пожаров настолько, что тонкий, натянутый защитный зонтик Невилла Чемберлена справиться с ними не может. По рельсам, уходящим вверх по склону этого холма, тянутся примагниченные к ним трамваи, дергаясь и скользя вверх благодаря импульсам тока, всасываемого пантографом из верхних проводов. Трамваи эти в потемках гуськом везут студентов Городского колледжа Нью-Йорка после работы на их вечерние занятия. Ограды колледжа украшены остроконечными пиками, а его здания сооружены из серого и черного гранита – это вам, конечно, не Йельский университет, но зато он бесплатен, а его академические стандарты высоки, и если вы буржуазный романтик, то, прикрыв глаза, можете притвориться, что перед вами настоящий университетский кампус как в Мичигане или Брауне, а не грязная муниципальная общага для сыновей и дочерей бедных иммигрантов, преимущественно еврейских. Мало того, в потемках стадиона Льюисон тренируется реальная футбольная команда, хотя сиреневые футболки не у всех игроков одинаковы, а футбольные трусы у одних черные, а у других коричневые, а потому команда «Нотр-Дам» или звезда футбола Томми Хармон могут не волноваться. Но если вы – один из наших, то этот стадион Льюисон – это место для митингов (когда разрешено) или летом для оркестра Филармонии Джона Барбороли по тридцать пять центов за эти каменные сидения, на которых сидят двое из этих студентов-вечерников, весьма отдаленно связанные с футболом. Они знакомы друг с другом меньше года и для обоих тридцать пять центов совсем не малые затраты. Это лихорадочное время, Лето выдалось необычайно прохладное, а, значит, пора необычайной активности, и он охмуряет её, используя их духовное родство. Конечно, они не могут пожениться. Он зарабатывает всего шесть долларов в неделю подработкой в магазине радиоаппаратуры и грамзаписи на Шестой авеню, проживая вместе с двумя старшими сестрами в Нижнем Ист-Сайде. Впрочем, он худощав и удачлив. Она более удачлива: работая бухгалтером, она получает 14,50 долларов в час, которые относит домой в Бронкс своей матери, последней живой её родственнице. Но оба они в религиозном порыве жертвуют часть своих доходов на защиту «Скоттсборо-Бойз» или освобождение Тома Муни или Лоялистам. ОТМЕНИТЕ ЭМБАРГО НА ОРУЖИЕ! Свои медяки они тратят на проезд, а свои обеды носят в бумажных пакетах, которые скручивают, когда они пусты, чтобы использовать их многоразово. Провести свою перемену на стадионе Льюисон для обоих великое удовольствие, лишняя возможность насладиться общностью их вкусов, а потому не заставит их танцевать ни Бенни Гудман, ни самые популярные песни того времени из первой десятки хит-парада «Лаки-Страйк», которые он то и дело слышит на работе в магазине на Шестой авеню, где раньше был старый ипподром. «Моя любовь меня согревает». Эти песни, ритмы которых украдены из негритянской музыки южных штатов, демонстрируют культурную деградацию буржуазии и обесценивают нашу народную музыку. Но лишь музыка Бетховена, Брамса и Рахманинова – вот что волнует сердце. Когда на неё есть время. Ну а пока что для них важнее всего участие в пролетарском митинге на площади Юнион-сквер в центре города, где лучшие казаки Нью-Йорка, ставя на дыбы своих коней и размахивая дубинками, врезаются в толпу. Или то, когда Пол, стоя у ворот, раздает размноженные на мимеографе листовки, с протесами против … чего? Против разграбления Эфиопии, слива Чехословакии, каторжных работ в Джорджии, организации «Дочери американской революции, Американской футбольной лиги. Говорят, что президент их колледжа Робинсон поддерживает Муссолини? Значит – ДОЛОЙ РОБИНСОНА! Рошель активно занимается организацией профсоюза на своей фирме. Люди объединяются, создавая единый фронт против распространения фашизма. КОММУНИЗМ – ЭТО АМЕРИКАНИЗМ ДВАДЦАТОГО ВЕКА! Мы идем на митинг. Мы – революционные наследники Джефферсона, Линкольна, Эндрю Джексона и Тома Пейна. Философы лишь интерпретировали мир; наша задача изменить его. Бесконечные споры за темными столиками кафетерия. Вагоны трамваев, петляя, ползут вверх по склону холма с зудом и визгом, а ветер треплет их верхние провода и лампы в вагоне мигают. Пол перекладывает свои книги и бумажный пакет из одной подмышки в другую. Рошель улыбается ему, её рука едва достает до кожаной петли поручня. Она влюбилась в него на митинге лоялистов на Конвент-авеню. Торговцы там по-прежнему продают яблоки на уличных углах, а зимой – жареные каштаны из вёдер с горячим углем или горячий сладкий картофель по три цента. Люди спят в подъездах домов по всему Гарлему. В три часа ночи в вагонах метро полно народа. «Мама, можно я приглашу его к нам домой на ужин?» «Кем ты себя возомнила – Леди-Щедростью?»

Целый год он лишь лапал её, даже не пытаясь хотя бы мысленно придумать подходящие для этого слова, но это все, что можно было сделать в парке или в подъезде. У него ещё ни разу не было женщины, а у неё – мужчины. Они осознают эту разницу между их вербальной искушенностью и реальной ситуацией, то есть между той картиной, что на виду у их друзей – когда они рука об руку бегут на угол, чтобы поймать трамвай, с расхристанными полами их пальто, с лёгким ритмом их шага, на зависть всему миру, носители нового стиля жизни, молодые боевитые румянощёкие коммунисты, слезы выбиты ветром из их ясных глаз, она сморкается в мятый платочек прижатый к носу, он подначивает её, оба смеются, их купленные с рук книги, страницы которых почернели по краям, или когда они скользят в этой темноте, освещённой лишь внутренними лампами трамвая (отрубите их немедленно!), и их осознанием самих себя – несвободных, стесненных одеждой, робких, пугливых и целомудренных по принуждению. Когда ты беден, ты не можешь рисковать. Когда тебе нужен каждый грош, а миру – рабочие руки, то тебе не до секса. Да и негде. Хотя, конечно, хотелось бы, если б можно было. А так им приходится осваивать искусство платонических отношений. В его случае это – глубокомысленное держание её руки, познание того, как в один момент её игривый взгляд пронзает его всего насквозь до самых корней его набухших, посиневших яиц, или почему, когда у него возникает некая идея, он начинает обдумывать, в какой форме пересказать её ей, или любование её миниатюрными, чудесными губками, изучение её скудного гардероба, и в трудные моменты, наедине осуждая и проклиная себя за мысли о центральной роли этой леди, этой мягкой революционерки, и размышляя с пунцовыми, горящими ушами о том, как вычеркнуть все это из своего никчёмного, дегенеративного мозга и одной лишь силой воли перенаправить всю эту энергию на нужды революции, чтобы не думать больше о твердости Рошель а только о её мягкости. В её случае, это мысли о том, как она любит его жесткие как проволока волосы, его мальчишескую худобу, его наивность, бесконечную озабоченность мировыми проблемами, его стремление к справедливости и освобождению бедноты, его стоптанные каблуки, или то, как он поправляет очки средним пальцем, его страсть к теории прибавочной стоимости, переходу от капитализма к социализму, диктатуре пролетариата и то, что государство будет увядать. А ещё проблема отца Кафлина – следует ли нам отличать его по каким-то параметрам от Генри Форда или владельцев шахт? Эти громкие слова из уст клерка с зарплатой шесть долларов в неделю, столь неуемная самоуверенность её костлявого ухажера и его претензии на страстную натуру, столь наивную, прекрасную, мощную, страстную натуру, заставляют её трепетать, представляя, как она покорит себе всю эту силу страсти, эту интеллектуальную и самоуверенную, наивность и будет хранить её в своих руках, в своем теле.