В то же время я начал переговоры с Луинами о том, чтобы стать единственным законным опекуном Сьюзен. Это моя идея, которую я тепло воспринимаю в солнечные дни и прохладно – в дождливые. Сегодня как раз холодно и мои ноги промокли. Я поднимаю лицо над подоконником и вижу, как заботливая медсестра, уложив Сьюзен обратно на кровать, выходит и закрывает за собой дверь. Я наблюдаю за своей сестрой. Медленно её колени раздвигаются, ступни скользят по боковым кромкам матраса, а большие пальцы ног проваливаются в зазор между матрасом и пружинами кровати. Её руки также расходятся по сторонам, кисти их свешиваются через края матраса и находят такой же зазор. Она крепится к своей кровати руками и лодыжками. Её сорочка задралась выше колен, обнажив её худые и давно небритые ноги. Лицо у неё осунулось. Лежа на спине, она плавно извивается и покачивается будто некое подводное существо, пристально уставившись в потолок стеклянными от транквилизаторов глазами. Наконец её подушка сползает в сторону и падает на пол, а она, откинув голову назад, прижимается затылком туда, где была подушка, и переводит взгляд на линию стыка потолка со стеной прямо над изголовьем кровати. Теперь, прочно прикрепленная к кровати, она успокаивается.

Сегодня Сьюзен – морская звезда. Сегодня она погружена в молчание морской звезды. Лишь немногие живые существа могут сравниться с морской звездой по глубине её тишины, ибо она принадлежит к самым нижайшим формам живых организмов.

Дэниел открывает окно, вскарабкивается на подоконник и влазит в палату. У него с собой документ, который он кладёт поверх стопки других бумаг в ящик прикроватной тумбочки. Впрочем сегодня это для него не самое важное дело.

Стоя перед изножьем её кровати, Дэниел рассуждает про себя: «Будем объективны, она привыкает спать на том, на чем положено. С этого ракурса я вижу, что санаторий не требует от пациентов носить нижнее бельё. Только гляньте на это.» Волна жгучего стыда заливает румянцем его уши и он отступает в сторону, покидая освещенную зону. «Этого ещё не хватало. Не в в первый раз я спрашивал себя, нет ли у меня полового влечения к своей сестре. Вернее, я не спрашивал, а испытывал себя, чтобы осознать, нет ли во мне этого на самом деле. Но, как мне кажется, за всю нашу жизнь с сестрой я ни разу не испытал к ней чувства похоти, хотя моя забота о ней сопровождалась яростью, которую можно было легко принять за извращенную страсть. Мой же интерес к ней, мой яростный интерес, будучи гораздо более высоким чувством, таился где-то в глубоких ущельях моего сердца и звонким эхом отдавался в моей глотке. Вот почему я впадаю в ярость, когда кто-то, а тем более моя младшая сестренка, пытается судить о мои поступках, а именно, считает их вполне последовательными и логичными для того, чтобы по ним можно было вывести компетентное и морально верное заключение.

«Миссис Мэдж Грин с одной протезированной грудью едет на своем Бьюике «Ривьера» в Центр обмена подержанных автомобилей за новым Понтиаком «Бонневиль». Мистер Леопольд Блум лакомится потрохами диких зверей и птиц. Гляньте-ка на неё – лежит в психушке под дурочку косит. Научите хотя бы её, как надо притворяться идиоткой. Гляньте-ка на эту актрису. Ну чем не актриса? Гляньте, как она, просто лежит там, ничего не говоря, ничего не делая, просто лежит, наживая себе пролежни, и при этом может быть морально предосудительной. Какая сила воли! Честно говоря, Сьюзен, я смогу пережить твою гибель. Нет, я, конечно, подниму гвалт, поскольку от меня этого ожидают. Но я смогу это пережить. Я знаю, как это делать. Я не говорю, что не буду бродить с горестным видом, но к ужину я не потеряю аппетита, верно? Я ведь захочу гамбургер со всеми приправами.

«Пойми, я не развожу тебя, блин. Я могу пережить смерть кого угодно, кроме своей собственной. Ты же знаешь. Сплошь и рядом в моей жизни люди пытались покончить с собой, и многим это удалось. А я уже слишком много для тебя сделал – и ради чего? Ведь ты молчишь, ты не укрепляешь их представление о тебе. Всё, что у них есть, – это моё слово. Я помню твой голос, но как я могу ожидать, что они запомнят твой голос? Голоса нельзя записать. Всё, что я могу сказать о твоём голосе, это то, что он мне настолько знаком, что я не могу воспринимать мир иначе, как с твоим голосом, обрамляющим края моего зрения. Он на горизонте и под моими ногами. Мир всегда был омыт голосом Сьюзен. Она ломается там, где ломается её голос, под признанием чувств, ближе к сну или в моменты любви – только для того, чтобы полнее себя охарактеризовать. Это женский голос, который прочно проходит сквозь онтологические зеркала. Он лежит в самом сердце дела, в самом корне, в ядре проблемы, в центре, в мишени, прямо посередине. Это как в случае со Святой Жанной д'Арк: она возбуждает в тебе желание её трахнуть, но сделав это, ты упустишь главное.