– Скажи, Рошель, что это, если не их молчаливое признание в том, что они и сами не верят, что могут победить? Разве не так? Они просто пытаются взять нас на понт, прежде чем мы потребовали вскрыть их карты. Так ведь, верно?

– Боюсь, что этом судебном процессе у них есть сильные козыри, – возражает Эшер.

– И что ты ему ответил, этому Фейерману?

– О, милый, пожалуйста, – говорит ему Рошель. – А то ты не знаешь, что он ему ответил.

– Нет, правда, Джейк, что ты ответил?

– Я ответил, никаких сделок. Мы не будем заключать никаких сделок.

– Сказал бы ему, чтобы спросил Селига Миндиша! – прокудахтал Пол со смехом. – Миндиш знает все эти удивительные байки! Может, он сочинит им новую, ещё лучше прежних. Скажи им, чтобы спросили у этого дантиста.

Рошель же слышит в этой его тираде крик ужаса. Она беспокоится о нём. Стоит им вот так оказаться вместе, он сразу становится слишком возбужденным и его легко бросает в краску. Он изображает такую жесткость, которая пугает её своей истеричностью. Он такой худой! Она знает, что он ничего не ест. Он говорит ей, что тюремная еда специально готовится с минимальным содержанием питательных веществ. Чтобы деморализовать заключенных, снизить их бдительность и энергию. Он питается шоколадными батончиками из столовой и советует ей делать то же самое. У них нет его сигар, поэтому он курит сигареты Кэмел. Он слишком много курит и слишком худой. Боже мой, неужто он и вправду рассчитывает на правосудие? Боже мой, даруй ему прозорливость, облегчи мне мою ужасную ношу.

– Не волнуйся, – повторял ей Джейк снова и снова. – Всё будет хорошо. – Когда он это говорит ей, он иногда кладёт свою огромную массивную руку ей на плечо, не понимая её тяжести, воздействие которой на её плечо противоречит его словам. «Джейк, дорогой Джейк, ты не можешь этого знать. Ты, конечно, отличаешься от пылающей праведности моего мужа, но посмотри на себя, мой еврейский джентльмен, при всех твоих образовании и мудрости, ты аж светишься доверием к отдельному слуге закона. Но ведь он же сам сказал мне, чего ожидать. В рамках предъявленного нам обвинения обычные правила доказательств приостановлены. Для нас они не существуют. Нас обвиняют не в совершении шпионажа, а в сговоре с целью совершения шпионажа. Поскольку сам шпионаж доказывать не нужно, никаких доказательств наших действий не требуется. Всё, что требуется, – это свидетельство нашего намерения что-либо совершить. И что же это за свидетельство? Оказывается, согласно закону показания нашего так называемого сообщника считаются свидетельством. Неужели я так глупа, что не понимаю, что это значит? Не нужно быть юристом, чтобы понять, что это позволяет им вызвать доктора Миндиша в качестве свидетеля, и по обожаемому Джейком закону всё, что Миндиш заявит против нас, получит силу улики. Точно так же, как пистолет – это улика для убийцы.»

Она переносит превратности судьбы с интуитивной прозорливостью, свойственной бухгалтерам. В зале суда её лицо бесстрастно, а поза выражает чувство оскорбленного достоинства. Она думает о своём муже, думает о том, что следует ему сказать. Единственным для неё способом пережить это испытание без иллюзий было притворяться, что она разделяет иллюзии мужа. Ведь если она признается ему в своем фатализме, то причинит ему боль. Хотя это уже смахивает на моральное мошеничество, поскольку если её прогноз сбудется, (а он не может не сбыться), то последует расплата и что она тогда сможет ему сказать? И что она сможет сделать, чтобы защитить его?

По правилам доказывания, действующим в этом судебном процессе, приговор суда предопределен. Если свидетельские показания Миндиша будут приняты как допустимые, то факт сговора доказан. А все потому, что его показания не были бы приняты судом, если бы не подозрение о существовании сговора. Она скептически улыбается. Здесь, в её родной стране, обвиняемого могут признать виновным уже за то, что его привели в суд в качестве обвиняемого.

Он лежит в своей камере, а откуда-то из коридора до него доносится голос с руганью его матери. «Холера, проклятые казаки. Погоди ещё, сынок. Потерпи ещё подольше и ты получишь все то же, что и я. За все грехи твои уготовано логово тебе, сухое как пыль, в прах обратится все чудо жизни твоей, в пепел печной, и вкусишь ты его на языке своем, осмелившись бросить вызов Господу и призвать Его к исполнению Его обязательств. Погоди, погоди ещё, сынок.»

В ночь накануне их встречи в суде Рошель пишет ему следующее письмо:

Мой родной Поли,