Да и сама смерть уже не та, чем казалась раньше. Правящий класс, приговаривая к смерти тех, кого боится, обнаруживает, что даже мервые они продолжают жить. Такой вот парадокс. Мама Ладлоу жива. Джо Хилл жив. Криспус Аттакс жив. Даже Лео Фрэнк жив. Почему я вспомнил о Фрэнке, болтающемся на своем дереве в Джорджии? Прости, Фрэнк. Те двое итальянцев говорят, шевелятся, улыбаются и вскидывают свои кулаки из глубин исторической памяти. Я для них товарищ, поэтому они говорят со мной. Один из них, Сакко, высказывает мне свое мнение.

Сократ был предан суду, который признал его виновным и приговорил к смерти посредством принятия яда цикуты. Подобным образом его гонители обрекли его на бессмертие, а себя, как и всех остальных гонителей, – на реальную смерть и полное забвение.

Иисус Христос был предан суду, который признал его виновным и приговорил к пыткам и казни. Но если бы его не осудили и не казнили, то не выжило бы и его учение. Ведь сами христиане прославляют факт его казни своей верой в его воскрешение: В воображении сотен последующих поколений он возродился и по-прежнему живет среди них. Хотя при этом, конечно же, опускается вопрос, как его изначально абсолютно иудейские идеи были затем извращены институтами, выступавшими от его имени.

Разница между Сократом и Христосом заключается в том, что во имя Сократа никто и никогда не был казнен. А все потому, что идеи Сократа никогда не стали законом.

Закон, во имя кого бы его ни приняли, защищает привилегии. Я говорю здесь о законе любого государства, не достигшего уровня социализма. Единственным признаком авторитета закона является его способность обеспечить его соблюдение. Эта способность проявляется в судебном процессе. Закон невозможен без суда, который служит оружием закона. Оружием суда служит наказание: нельзя судить подсудимого, не имея полномочий на его наказание. Приговор суда, впитавший в себя всю порочность и лицемерное самомнение закона, является лезвием его оружия, невероятно острым лезвием. И все же род людской находит в агонии приговоренного что-то притягательное. Ведь это же закон, настоящий закон, превозмочь который не в силах даже власть имущие – он настолько же неизменен и непреложен, как закон физики.

Исходя из этого, серьезно вникая в суть своего судебного процесса, леворадикал лишь даром тратит свои силы. Если суд признает его виновным, то это значит, власть имущие решили, что он для них неприемлем. Если же суд признает его невиновным, то это значит, власть имущие решили, что он для них неопасен. То есть для леворадикала бессмысленно доказывать свою невиновность, ибо решение суда совершенно от него не зависит. Его же дело отстаивать свои идеи.

Судебный процесс Пола Айзексона проводится в просторном, затененном судебном зале, где голоса отдаются гулким эхом, а жестикуляция по-ораторски торжественна. Среди аудитории незримо присутствуют все павшие леворадикальные герои мировой истории.

Только вот после того, как из подвальной камеры его поднимают в тесном лифте, где перед ним стоит один пристав, а другой держит его за руку, он входит в судебный зал, то почему-то подиум судьи оказывается где-то справа вне поля его зрения. Ему видна только большая квадратная комната – только комната, а не весь зал – с наклонной ложей присяжных с зелеными кожаными стульями. Стены судебного зала облицованы деревянными панелями того же темного дерева, что и балюстрада, отделяющая судебный зал от скамей для зрителей. Полы в зале мраморные, а задние двери, видимо, облицованы мягкой обивкой и оборудованы смотровыми окошками. На его появление в зале, кажется, никто не обратил внимания, поэтому Пол просто садится и ждет. Эшер касается его руки и тихо шепчет ему что-то на ухо. По другую сторону от Эшера сидит Рошель, которая что-то пишет в блокноте. Пол растерян, став, очевидно, жертвой собственных иллюзий. Посторонние люди снуют по залу, занятые своим мутными делами, а зрителей в зале не густо. Он вертится на своем стуле, пытаясь понять, кто здесь от прессы. Все выглядят одинаково и тускло в освещении судебного зала, представляющего собой смесь дневного света из окон и излучения хилых лампочек. В то же время голоса кажутся металлическими, акустика в зале плохая. Ему это напоминает что-то … некую библиотеку, некий законный театр с опущенным противопожарным занавесом, некий кабинет врача, некий крытый бассейн. Ему становится слегка не по себе. Он узнаёт это ощущение – будто внутри у него разверзается некая пропасть, пропасть его страха, и он, зажмурившись, вглядывается в её бездонную темноту.