– Ладно, Дэниел. Иди-ка ко мне. Ну же. Я всё время забываю, какой ты маленький. Разве не смешно? Дай мне тебя обнять. Дай мне обнять моего Дэнни. Он такой большой и храбрый мальчик, а я всё время забываю, что он совсем ещё не взрослый. Он так заботится о своей малышке-сестричке, что я даже забываю, что он ещё сам малыш.

– Я не малыш.

– Ладно, только мой малыш.

Мои губы коснулись её щеки. – А потом они и до тебя доберутся, – всхлипнул я.

– Нет, нет, мой сладкий.

– Доктор Миндиш уничтожит и тебя.

– Не бойся Миндиша. Пожалей его. Не бойся Миндишей этого мира. Сжалься над ними. – Она отстранилась от меня. Её настроение сменилось. – Никто не может причинить другому боль сильнее, чем он сам себе. Никто не может пострадать от других больше, чем от самого себя. Предательство этого человека будет преследовать его всю жизнь. Оно будет преследовать и его детей. Миндиш будет вечно жить в аду за свой ужасный поступок. Он изгнал себя из человеческого социума.

Я не мог сдержать рыданий, сотрясавших меня.

– Хватит плакать, Дэниел. Не надо. Никто не сможет причинить нам вреда. Держи голову выше. Расправь плечи. Не бойся. Никто не отнимет у тебя папу. Никто не отнимет у нас наших детей.

Мама Рошель пыталась сохранить остатки привычного распорядка. Каждое утро я собирался в школу. Я ненавидел идти туда. Мне казалось, что если меня не будет дома, ФБР похитит маму и с ужасом ждал их возвращения. Я бегал домой в обед, а потом ещё в три часа.

Я никогда ей не рассказывал, но в школе всё было далеко не нормально. Однажды директор вошёл в наш класс и сообщил что-то учителю у доски так, чтобы никто это не услышал. После того, как он ушёл, учитель попросил меня выйти на несколько минут в другой класс. Там было пусто, и я просидел там остаток дня. Следующий день я провел в школьной библиотеке – всё утро и весь день. На следующий день, когда меня пустили обратно в класс, то посадили на первое место в ряду у окна. Я задумался об этой перемене. Я понимал, что благодаря своему новому месту я оказался в непосредственной близости от наименьшего количества других детей. Меня это не особенно беспокоило. На самом деле мне так было даже удобно, поскольку каждые несколько минут мне нужно было вскакивать, чтобы забравшись на батарею, поглядеть из окна на наш дом – глянуть, не случилось ли там что-нибудь. Учительница с фальшивой улыбкой обращалась со мной слишком уж вежливо. Как будто боялась, что я лопну. Она позволяла мне смотреть в окно столько раз, сколько я хотел. Её неспособность сохранять наши прежние отношения ввергала меня в чувство одиночества. Пытаясь притворяться, что ничего не изменилось, она обманывала весь класс и все дети это чувствовали. Они почувствовали это, когда она наигранно перехвалила меня как в детсаду за то, что я правильно ответил на какой-то ерундовый вопрос. Они хотели поговорить о моём отце, но она не позволяла им.

– Отец Дэниела – шпион?

– Давай-ка не будем сейчас об этом, мой милый.

Я сравнивал свою маму (непривычно худую и бледную, с кожей лица настолько белой, что она стала почти бесцветной и сквозь неё просматривалась её плоть или кости) и эту непроницаемую учительницу с красной губной помадой, красными ногтями и блестящими белыми (прямо глянцевый фарфор) зубками, пахнущую душистой водой и называющую меня «мой милый».

Одноклассники рассказали мне о том, что в тюрьмах узникам плоскогубцами вырывают ногти, что их там приковывают цепями к стенам, что там всегда темно, что их грызут крысы, что кормят их только хлебом и водой, при том, что хлеб кишит червями. Потом они сказали мне, что военные уже расстреляла моего папу за то, что он оказался русским. А ещё мне сказали, что генерал Макартур специально прилетел аж из Японии, чтобы ножницами отрезать моему папе хрен.

Я спросил маму Рошель о том, какая она, эта тюрьма. Она рассказала мне, что когда во время войны была волонтершей по программе донорства крови, то однажды у узников одной из центральных тюрем Манхэттена брали кровь. А вдруг это и была та самая тюрьма. Но, как она сказала, там было очень чисто. В каждой камере была койка, стул и окно. Конечно же, на окне была решетка, как и на входе в камеру, стены были кафельные, полы – бетонные, так что было там не особо уютно, но все же – чисто. А ещё там узникам разрешали читать. И ещё они ходили в столовую три раза в день. И ещё там был небольшой дворик, где они могли дышать свежим воздухом. И ещё у них были одеяла, чтобы согреться ночью.

– Ну правда, – улыбнулась мне мама. – Всё не так уж и плохо.