– На кой черт здесь вся эта шобла? – спросила она у Брэдли с Дэвисом. – Думаете, что нашли Джона Диллинджера? Что вы творите? – Легаши, пошмонав по книжным полкам, по постельному белью и по краснодеревному гардеробному шифоньеру, отправились на второй этаж.

Мама стояла со Сьюзен на руках и по щекам её текли слёзы. Каждому предмету мебели нашего дома в определенный момент своей жизни она посвятила свою особую заботу. Она пошила здесь каждую штору, отдраила и натерла каждый сантиметр пола. Мы жили в этой старой, дырявой, деревянной хибаре и что, думаете, журналист, написавший статью об этом судебном процессе, хоть словом упомянул о бедности семьи Айзексонов, о ветхости их жилища с ломанной мебелью и обносками одежды, полученной у Армии спасения, с кустарной покраской, с замызганными обоями в тех местах, куда дождь затекал через парадную дверь.

– Убийцы! – вопила на них мама. – Маньяки! Разве мало вы нас преследовали? Неужто вы не можете оставить нас в покое?

Она, казалось, не понимала, что папу арестовали.

Я взбежал по лестнице на второй этаж. Двое легашей рыскали в моей комнате. Они обшмонали мою книгу о динозаврах, авиа-модель, которую я собирал, и коробку из-под сигар, в которой я хранил свои шарики. Потом они заглянули под матрас моей кровати, подняли линолеум на полу, заглянули в шкаф и перешерстили все одеяла и простыни, которые там хранила мама, после чего тщательно ощупали и выбросили их на пол. Затем они забрали мой детекторный радиоприёмник, который я собрал с помощью папы, и настольный радиоприёмник (старый металлический приёмник «Эдисон», на котором я слушал мои любимые радиопрограммы). Выдернув его вилку из розетки, один из них обмотал кабель вокруг приёмника и сунул его себе под мышку. А в комнате Сьюзен один из легашей вспорол перочинным ножом живот её куклы-обезьянки, засунул внутрь палец и вытащил набивку. В комнате Сьюзен стоял блестящий бабушкин сундук с приданым, и они его перебирали, выбрасывая коричневую бабушкину фотографию её родителей, сиддур, две пуховые подушки, кое-какую её старую одежду и кружевную скатерть с бахромой. Нафталиновые шарики затарахтели по полу. На дне сундука стояла синяя продолговатая жестянка с закруглёнными углами. Это была последняя бабушкина банка травы от астмы. Один легаш поднял её, медленно открыл, понюхал, закрыл крышкой, завернул жестянку в носовой платок и сунул себе в карман.

Дэниел побежал обратно в свою комнату. Его синяя жестянка, набитая монетками-пенни на чёрный день, была открыта, а все монетки были рассыпаны по полу.

Внизу царил хаос. На кухне валялась битая посуда. Газеты из-под лестницы были разбросаны повсюду. Один легаш выбирал номера «Дэйли-Уоркер» и других газет со статьями об «атомных шпиках», арестованных в Англии, Канаде и штате Нью-Джерси. По дому гулял ужасный сквозняк, поскольку парадная дверь была распахнута настежь. Я выглянул наружу. На тротуаре стоял Уильямс в своем комбинезоне поверх серой толстовки и шлепанцах, глядя на дворовую дорожку. Из-под пола у моих ног доносился грохот мусорных баков, тарахтящих по подвалу.

Не знаю, сколько это продолжалось. На другой стороне нашей улицы, вдоль школьной ограды, собиралось все больше детей, не желающих идти в школу. Люди торчали в окнах многоквартирников на 173-й улице. На каждом углу каждого перекрестка нашего квартала стояла патрульная машина обычной полиции. Рация ФБР трещала как трава от астмы моей бабули. Школьные учителя глазели на то, как ФБРовцы сносили все эти ценные вещдоки по своим тачкам. Стоя у нашей двери, я тоже следил за тем, как они уперли оба моих радиоприемника – детекторный и эфирный, пачку отобранных газет, страховой полис Международного трудового ордена моего отца на пять тысяч долларов, ящик с инструментами, пачка номеров за год журнала «Массы и массовая тенденция», а так же следующие книги: