Эшер был столпом адвокатуры Бронкса. Он не был гениален, но его знание закона было безупречным, а посему его человеческая и религиозная репутация была неоспорима. Будучи честным адвокатом, он упорно отстаивал интересы своих клиентов. Я живо представляю его на церковной мессе в День искупления, стоящего с хомбургом на голове и талисом на плечах. Эшер мог позволить себе облачиться и в хомбург, и в талис, одновременно.

Он не стал первым же адвокатом, выбранным моими непривыкшими иметь дело с адвокатами, бухгалтерами или банковскими клерками родителями. Сейчас я думаю, что, наверное, отец обзвонил с полдесятка адвокатов, рекомендованных его друзьями, пока не добрался до Эшера. Адвокаты совсем не горели желанием заниматься делами, связанными с ФБР, даже адвокаты из левого крыла. Любому толковому адвокату было ясно, что пока мой отец, отбиваясь от визитов ФБР, пытался найти себе адвоката, его уголовное дело приобретало категорию бессрочного. Наверняка, это понимал и Эшер. Конечно же он знал, что наступли труднейшие в истории времена для всех тех, на кого положат глаз блюстители закона, тех, кого называли «красными» или «прогрессистами», как стали именовать себя коммунисты. С 1946 года в стране начали происходить жуткие эксцессы. Папа Пол постоянно пытался читать лекции маме Рошель, как будто бы она сама всего этого не знала. В Конгрессе демократы, руководимые Гарри Трумэном, состязались с республиканцами в применении все более жестоких мер в отношении левых. Люди теряли рабочие места и разрушали свои карьеры из-за озвучивания своих взглядов, приобретенных ими пятнадцать лет назад. Людей обвиняли, проводили следствия и увольняли с работы, хотя они даже не знали, кто и в чем их обвинял. Людей вносили в чёрные списки их профессий. Чистосердечное признание в собственном преступлении стало народной традицией, ну прямо как в России. Конгрессмены хвалили свидетелей, называвших имена друзей и знакомых, которых видели на партсобраниях двадцать лет назад. Стукачество стало нашей новой этикой. Бывшие коммунисты, которые давали показания о методах своей партии и подписывали «чистухи», загребали огромные деньжищи. Мерилом их успеха была степень их греховности. Это была эпоха Красной угрозы. Страх захвата коммунистами школьных родительских комитетов и общественных благотворительных фондов отравлял жизнь простым людям обычных городов. Всякий, знакомый с каким-то коммунистом, чувствовал себя запятнанным. Всё, что как-то касалось коммунистов, становилось запятнанным. К их числу автоматически причислялись все те, кто отстаивал свои гражданские свободы из принципа или на основании Первой, Пятой и Четырнадцатой поправки к Конституции. К примеру, Пабло Пикассо, поскольку он присутствовал на Всемирном коммунистическом конгрессе за мир в Париже и рисовал голубей мира. А также – сами голуби, да и сам мир. Был принят новый закон об иммиграционном контроле, закон о депортации иностранцев и закон о контроле над американскими гражданами за рубежом. А ещё был законопроект о внутренней безопасности, предусматривающий создание концентрационных лагерей для всех, кто мог быть заподозрен в шпионаже. Теперь уже у нас появились и те граждане, что не могли получить себе загранпаспорт, и те что не могли найти себе работу, и те, что сели в тюрьму за неуважение к суду, и даже те, что не могли найти себе в наших библиотеках книги Марка Твена, благодаря тому, что он был слишком подозрительно популярен у советских читателей.

– А Советы созданием своей атомной бомбы лишь усугубили ситуацию, – вещал нам Эшер. – Теперь они не менее опасны, чем мы. Это же невыносимо. А теперь ещё коммунисты рулят и в Китае. Что мы также считаем невыносимым. Это явно не та эпоха, когда наши историки будут горды нами. Мы настроены так, чтобы кто-то заплатил за то, что мы считаем невыносимым. Если только вы не Роберт Тафт, то будьте осторожны!