ЕВРЕИ БЕЗ ДЕНЕГ Майка Голда, ЖЕЛЕЗНАЯ ПЯТА Джека Лондона, ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ В. Ленина, ДЖИН ДЕБС – ИСТОРИЯ БОРЮЩЕГОСЯ АМЕРИКАНЦА Герберта Маре и Уильяма Кана, ЦЕНА ПОБЕДЫ СВОБОДНОГО МИРА Генри А. Уоллеса, вице-президента США, ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОР Майкла Сэйерса и Альберта Э. Кана, КТО ВЛАДЕЕТ АМЕРИКОЙ Джеймса С. Аллена (на её обложке изображен жирный капиталист в цилиндре и со знаком доллара, начертанным на животе, сидящий перед фабрикой на большом мешке с надписью «Нажива» – о, эти красные карикатуры! О, Роберт Майнор с твоей сексапильной богиней свободы, которая лежит изнасилованная и окровавленная, с твоими гигантскими руками рабочих, твоими сцепленными руками черных и белых братьев и твоими рядами рабочих, движущихся навстречу раболепствующим капиталистическим боссам, виват тебе! Виват тебе, Творец антикомикса! Со столь смелыми штрихами угольного карандаша моё детство навсегда выгравировано в моём бунтарском мозгу. О, Роберт Майнор, о, Уильям Гроппер, гении карандашного штриха, точного инструмента мечтаний рабочего класса, агитаторы, творцы символов, авангардисты авангарда с вашим неустанным владением общественным возмущением) и наконец – РАССКАЗ О ВЕЛИКОМ ПЛАНЕ М. Ильина. Эта последняя книга, изъятая из моей комнаты, была переводом на английский руководства для советских детей. Папа вручил её мне её и сказал, чтобы я хранил её у себя, пока не подрасту настолько, что смогу прочесть её. Сейчас я уже подрос, но пока так и не смог прочесть более первой главы.
На берегу огромной реки высоченные скалы крушатся в щебень. Свирепые машины, напоминающие доисторических монстров, неуклюже карабкаются по ступеням гигантской лестницы, высеченным в горе… Река появляется там, где её раньше не было, река длиною в сотню километров… Болото внезапно превращается в широкое озеро… На целине, где раньше рос только ковыль да кусты калины, теперь колосятся на ветру тысячи гектаров пшеницы … Самолеты пролетают над сибирской тайгой, где в тесных чумах ютятся узкоглазые люди, одетые в странные одежды из звериных шкур… В Калмыкии посреди голой степи вырастают здания из стали и бетона рядом с войлочными юртами кочевников… Стальные вышки вырастают по всей стране: у каждой по четыре ноги и много рук, каждая из которых держит стальные провода… По этим проводам течёт ток, течёт сила и могущество рек и водопадов, торфяных болот и угольных пластов. Всё это… называется Пятилеткой.
Дэниел стоял на входе в гостиную. Он всё ещё был в пижаме. Утренний холод врывался в его грудь, заполняя собою его горло и легкие, сдавливая его глазные донья. Его страшили подобные ощущения. Ему казалось, что холод ледяной сосулькой повис на его сердце, что его скукоженые яички заиндевели, а коленки подгибались под весом льда. Его бил озноб, вследствие которого льдинки слетали с его спины. Папа уже оделся, он стоит в своем выходном костюме из серой шерстяной клетчатой ткани с широкими лацканами и квадратными наплечниками, круто обрывающимися на его плечах, с широким галстуком цвета зеленой травы и белой рубашкой, уже подвернутой у воротника при застегивании одной рукой своего двухпуговчатого пиджака. На небритом его лице на миг застыло такое выражение, будто он пытается что-то вспомнить, так, словно это что-то лежало на полу, эта печаль, эта ужасная печаль от попыток вспомнить это. Он стоит так непривычно одетый в свой слишком великоватый для него костюм с плиссированными брюками, манжеты которых едва прикрывают его коричневые туфли-броги, а его вторая его рука безвольно поднимается за запястье (ему, похоже, безразлично, что он в наручниках), когда его конвоир, поднимает свои руки, чтобы закурить сигарету, рука моего папы движется вверх следом за ними. Когда же конвоир, оградив ладонями спичку, прикуривает сигарету, безвольная рука папы послушно смещается ровно настолько, насколько её смещает его спутник.
Я помню, как Сьюзен, плача, вопрошала: «Зачем они так с папой?» Она снова и снова повторяла это: «Зачем они так с папой?» Помню, как мама качала её, крепко прижимая к себе, покачиваясь вместе с нею на руках и успокаивая её «ш-ш-ш, ш-ш-ш» ... Но Сьюзен истерично рыдала, задыхаясь. Всем нам не хватало воздуха. Я пинал ФБРовцев по голеням, бодал их в пах, орал, бушевал и кидался на них с кулаками. Мне кажется, что парочке из них я причинил боль. Но меня отпихнули в сторону, а когда я хотел вернуться, то они подняли меня за руки-ноги, после чего я бился и извивался змеёю, вереща им: «Отпустите папу!» и «Я убью вас!» Тогда они бросили меня под лестницу на кучу газет, а папу выволокли за дверь. Стоя на коленях, разгоряченный собственными слезами и вышедший из яростного исступления, я увидел папино лицо в момент, когда он на миг обернулся и крикнул через плечо: «Звони Эшеру!»
А потом наступила ужасная тишина. Исчезла как не бывало вся эта свора патрульных тачек вместе с толпой зевак и парадная дверь закрылась, а я с малышкой-сестренкой на руках смотрел, как наша плачущая мама набирает телефонный номер. Только тут я осознал, что действительно потерял своего отца.
Супруги Айзексоны были арестованы по подозрению в преступном заговоре с целью передачи Советскому Союзу секретной технологии телевидения …
Так в нашей жизни появился Эшер, наш первый Опекун, который, не будучи адвокатом левых взглядов, провёл свою профессиональную карьеру в Бронксе, практикуя преимущественно в сфере гражданского права. Он был тем, кого моя тётя Фрида нарекла еврейским джентльменом, поскольку принадлежал к тем адвокатам, которые годами безмолвно и бесплатно улаживают все юридические проблемы своей синагоги. Когда я впервые увидел его, ему было за уже шестьдесят. Крупные черты его лица обнаруживали симптомы эмфиземы. Рот его был широко растянут, а глубоко посаженные глаза – излишне выпучены. В присутствии Эшера я ещё острее ощущал тяжесть своего горя, поскольку, как и случае с врачом, не было бы беды, не было б и его. Впрочем, неприязни он во мне не вызывал. Эшер обладал огромными руками и грубоватой покровительственностью к детям, которая не казалась мне неуместной или враждебной.