В газетах я слышу его голос. Он говорит журналистам, что обвинение против него абсурдно. У меня есть его фотография в наручниках на площади Фоли-Сквер. Он не знает ни английского учёного, ни канадских иммигрантов, ни инженера из Нью-Джерси. А Миндиша он знает только как друга. В то время, как наша жизнь сжимается, другое бытие, другое измерение расширяет свой облик и усиливает свои голоса. На фотографии моей мамы, которую я сохранил, она спускается по ступеням нашего дома, подняв руку, чтобы защитить лицо от камеры. Или это её рука вытянута в угрожающем жесте, как гласит комментарий? Она говорит репортеру, что её муж невиновен и что ФБР забрало вещи из её дома без ордера на обыск. В статье её поведение описывается как дерзкое.

В этом новом измерении жизни мы попадаем в заголовки и выпуски новостей. Наших солдат захватывают врасплох и убивают. Моя мама читает о каком-то холме в Корее и говорит мне: «Мы примем на себя главный удар». Она бледна, очень мало ест и лицо у неё осунулось. Она собрана, но часто, без предупреждения, хватает меня и слишком крепко обнимает, или изучает лицо Сьюзен, или расчесывает ей волосы с невероятным удовольствием, впитывая текстуру её темных шелковистых волос или запах чистоты после мытья. Иногда мне кажется, что она изучает меня, словно оценивая, сколько во мне от папы, а сколько от неё.

В последние пару недель в наш дом заходили только Эшер и репортеры. Но однажды вечером вдруг раздался стук и это оказался один из интересных людей, Бен Коэн, наш добрый друг, всегда такой тихий. Он зашел к нам прямо после своей работы в метро – в том месте, где его обязанностью было разменивать монеты и которое защищало его от атомной бомбы.

Его вид заставляет мою мать плакать. Он неловко похлопывает её по плечу.

– С твоей стороны было неразумно приходить сюда, Бен. Это был глупый поступок, а, значит, ты – глупыш, – говорит она ему с благодарностью.

Он хмурится, качает головой. Они пьют чай на кухне. Он пальцами разглаживает усы, закуривает трубку, и закидывает одну свою тощую ногу на другую. Он слушает мою маму.

– Как его угораздило пойти на это? Можешь ты объяснить мне? Все эти годы мы… Если ты не можешь ожидать цивилизованного поведения, элементарной порядочности от своих друзей, то от кого ты вообще можешь этого ожидать? Я всё думаю об этом и думаю и никак не могу понять. Просто не могу понять, как его только угораздило совершить столь ужасный поступок и разрушить семью, жизни детей.

Бен лишь молча качает головой.

– И жену его я тоже не могу простить. Хотя мы с Сэди Миндиш и так всегда недолюбливали друг друга. Так что, один бог знает, что они там между собой задумали.

Бен Коэн говорит: – Передай своему адвокату, что я буду полезен всем, чем смогу. Я дам показания в качестве твоего свидетеля. Всё, что угодно.

– Пол уже обсудил это с Эшером и сказал ему, что не хочет никого впутывать, не хочет, чтобы кто-то из наших друзей был втянут в это дело. В сложившихся обстоятельствах любой, кто связан с нами, становится подозреваемым. Он говорит, что не сможет взять на себя ответственность, это будет слишком тяжким бременем для него. И для меня тоже, Бен. Для нас хватит и понимания того, что ты это предложил.

В её поведении сквозило некое царственное страдание, которое не укрылось от моего внимания. Возможно, взвешенность её слов помогает ей контролировать эмоции.

– Ну, может, хоть какая-то финансовая помощь, – умоляет Бен Коэн тихим голосом.

Мама плачет. – Я так по нему скучаю. Эшер говорит, что Пол в порядке. Он пишет это в своем письме. Но как человек в тюрьме может чувствовать себя хорошо? Ведь он сидит за решёткой как обычный гопник.

Бен был первым из малой группки друзей, которые посетили нас после ареста папы. Нейт Сильверстайн, краснолицый меховщик с хриплым голосом. Скрипач Генри Бергман. Остальных не припомню. Их было совсем немного. Вообще-то мои родители бросили вызов не только ФБР, но и руководству городского комитета Компартии, ибо, как мне стало известно, что в течение суток после ареста папы и его и маму исключили из неё, а их имена были вычеркнуты из реестров. Компартия не желала ассоциироваться ни с единым обвиняемым в шпионаже. Быстро и тихо их вычеркнули из бытия.

Впрочем, надо сказать, что из пришедших не было ни одного, кто не оставил бы несколько долларов, или торт, или фунт печенья из пекарни, или коробку конфет из кондитерской «У Крумса» возле Фордхэм-роуд. Сьюзен даже спросила меня: «Мой папа умер?» Я чувствовал себя примерно так же. Это очень походило на то, как было, когда умерла бабуля: стали приходить люди. Мы словно бы «отсиживали шиву» по папе.

Я спросил маму, что будет дальше. Она ответила, что будет суд, который определит, виновен ли он. «Твой папа» так она назвала его: – Суд определит, виновен ли твой папа.

– Виновен в чём?

– Виновен в шпионаже, в выдаче секретов. Но на самом деле он виновен лишь в том, что хотел нового безбедного мира социализма.

Узнав, что он виновен, я начал плакать. – Что с ним будет? Что будет с моим папой? Что они с ним сделают? Убьют его? Он умрёт?