Подобные разговоры вряд ли могли утешить мою маму. Эшер не был тактичным и участливость не принадлежала к его лучшим качествам. Однако его принимали таким как есть ввиду его очевидной порядочности, а ещё потому, что иного выбора все равно не было. Эшер не был политиком, его можно было представить человеком, готовым проголосовать за того, кого он счел бы морально приемлемым, вне зависимости от его партийной принадлежности. Ближе всего он был к консерваторам. Под законом он понимал кодификацию религиозного смысла жизни. Говорили, что он годами работал над давно уже незаконченной книгой, демонстрирующей вклад Ветхого Завета в американское право. Охоту на ведьм Эшер считал язычеством, а иррациональность – грехом. Он приходил в наш холодный дом, садился, не снимая пальто, и, сдвинув на затылок свой хомбург, задавал несколько вопросов, отвечал на них, вздыхая, кивая и качая головой. Для Эшера коммунизм моих родителей был легко простительным, потому что он был одновременно жалким и бесстрашным. Один из писателей, написавших о Поле и Рошель Айзексон, сказал, что они были настолько грубы и лицемерны, что даже в последние месяцы жизни взывали к своей иудейской вере, чтобы поддерживать сочувствие к себе. Этот писатель не мог понять Эшера. Точнее те его широкие объятия этической святости, которыми он мог обнять атеиста-коммуниста, оказавшегося в лице такого неудачливого как мой отец еврея, столь неискушенным в этом реальном мире людей и власти. Эшер же вполне понимал, как человек еврейского происхождения мог отречься от своей веры, приняв за неё пресловутую перфекционистско-коммунистическую мечту о «рае земном», и при этом, вопреки, а, возможно, благодаря ей, продолжать считать себя евреем.

ЭШЕР: АДВОКАТ ИЗУЧАЕТ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО

Мы понаблюдаем за тем, как этот порядочный, но неприметный человек едет на метро в центр города, чтобы ознакомиться с законодательством, которым руководствуются высоко оплачиваемые федеральные прокурорские органы.

После того, как ФБР провело обыск отцовской лавки, мама открыла её, чтобы клиенты могли забрать их отремонтированные приемники, а мы могли получить все деньги, заработанные папой. Нам был нужен каждый доллар. Нам не хватало на оплату аренды лавки, и хотя Эшер велел нам не думать о его гонораре, но у нас теперь ко всему прочему добавилась ещё одна большая статья расходов.

Я отнёс маме свою синюю жестянку с медяками: там было около восьмидесяти центов. Она стала плакать и обнимать меня, как я и предполагал. Я хотел увидеть её слёзы, хотел, чтобы она обняла меня, чтобы испытала всю остроту момента, который я запланировал.

В магазин пришло очень мало людей, а те, кто пришли, воротили лица, словно глянув моей маме в глаза, они могли заразиться её несчастьем. Откуда-то я узнал, что ходят слухи о том, что мама Рошель имела наглость стоять в нашей лавке с детьми, где все могли видеть её позор. Никто не хотел к нам приближаться. В нашем еврейском квартале Пол Айзексон был плох для евреев. Разве не было речи Джо Маккарти о великой битве между международным атеистическим коммунизмом и христианством? По мнению Маккарти ни у кого не было сомнений, о том, какое место уготовано евреям.

Моя мама была огорчена реакцией соседей. Она подумала было позвонить тем, кто не забрал свои приемники, но передумала. – Мы словно живём на каком-то захолустном хуторе, – пожаловалась она Эшеру. – Никто здесь, даже те немногие, кто нам сочувствует, не усомнились в виновности моего мужа. Все они трусливые и необразованные.

– Увы, образованные тоже, – поправил её Эшер, – судя по результату голосования Федерального большого жюри присяжных по обвинению Пола. Хотя оно и нарушает принцип презумпции невиновности. Но не волнуйтесь, суд есть суд, и именно там всё будет решаться. Не на 174-й улице, а в зале суда.

Моему отцу совместно с Селигом Миндишем и другими неназванными лицами было предъявлено обвинение в преступном сговоре, нарушающим Закон о шпионаже 1917 года. Залог для отца был установлен судом в размере ста тысяч долларов. Это означало, что он будет находиться в тюрьме до судебного заседания, которое по словам Эшера состоится спустя много месяцев. Он подал апелляцию о пересмотре суммы залога, но ему было отказано. Корейская война развивалась неважно, газеты рассуждали о том, какой ущерб одна атомная бомба может нанести Нью-Йорку. Столько сотен тысяч погибших, столько миллионов умирающих от лучевой болезни, столько знакомых улиц превратившихся в руины.

Лавка отца была закрыта.

Далее следует сцена, где Рошель с двумя детьми и Уильямсом, чернокожим работником, живущим в их подвале, тащат домой из радиолавки радиодетали, инструменты, коробки с радиолампами и т. д. Потребовалось несколько холодных зимних дней на уборку лавки и перенос из неё домой стольких тонн хлама, что даже Сьюзен пришлось носить радиодетали в своих пухлых ручонках. Уильямс, толкая свою тачку, везет корпус телевизора, медленно и неуклюже шагая, угрюмый Уильямс в своём выцветшем синем комбинезоне катит телевизор по 174-й улице. Лавка позади него теперь пуста. Пусты и её витрины. Владелец её повесил замок на дверь, а маляр на лестнице очень быстро закрашивает вывеску «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт».

Наша жизнь сужается. Семья Айзексонов теперь существует лишь на периферии своей домашней жизни. Вместо отца я использую отвёртку с резиновой ручкой, которую я бережно храню, и несколько пустых коробок из-под красных радиоламп, которые я складываю, словно ячейки иерархической структуры или модули впечатляющего нового города. А ещё тяжёлый старый ромбовидный микрофон от настоящей рации. Она вещает на секретной частоте прямо в тюремную камеру моего папы. Я шепчу ему инструкции того, что надо будет делать, когда он услышит уханье совы за окном своей камеры сегодня вечером. Это прибудет наша спасательная команда. Я советую ему быть наготове и ждать дальнейших указаний. «Принято», отвечает он мне по рации. «Принято, отбой», отвечаю я.