Томпкинс-сквер-парк. В этом парке многолюдно. Это вам не 14-ая улица, здесь кипит общественная жизнь. Здесь есть феномен музыки, орущей из сотен транзисторных приёмников, и феномен танца мамбо. Есть также феномен собак – собаки на площадках для выгула справляют нужду, собаки на поводках, собаки, свободно блуждающие стаями. Парни с девушками играют в гандбол на огороженных гандбольных площадках. Девушки – хорошенькие и кричат по-испански. На гандбольных площадках собаки прыгают за мячом. На скамейках в парке сидят украинские бабушки в косынках, а на поводках у них мелкие тявкающие собачонки. Старики играют в шахматы за каменными столами, а их старые собаки лежат под столами, высунув языки. В центре парка на большом земляном холме какой-то ребенок играет с собакой, перекатываясь друг через друга. Мимо проплывает чья-то опаленная голова, босиком и с красными и опухшими ступнями и какая-то собака рычит на неё. Дальше по дорожке за бабушками в косынках на трубчатой оградке сидит белокурая девица, чья задница в джинсах свисает с оградки, вокруг неё четверо черных парней, один из которых душевно с ней беседует, а она смотрит прямо перед собой. В радиоприемнике у неё поет Арета Франклин, а её собака спит на поводке. В центре парка – открытая мощёная площадка с переносными скамейками и эстрадой, огороженной стальным сетчатым занавесом. Сегодня вечером концерта не будет. Скамейки перевёрнуты, группа хиппарей сгрудилась вокруг гитары, собаки носятся под эстрадой взад-вперёд и зигзагами с хаотичностью шариков пинбола. Две полицейские машины припарковались на 10-ой-стрит. Мамбо, мамбо. Из тысячи радиоприемников грохочет рок-музыка.

Авеню-Би. 

– Да, я знаю твою сестру. Как она? – спрашивает Арти.

– Она болеет, – отвечает ему Дэниэл.

– Да, я тоже болею. У меня гепатит, держись от меня подальше, – говорит Арти.

В этой комнате пять человек, включая девушку-интервьюера, готовящую статью для журнала «Космополитэн». Девушка-интервьюер, а за ней и её фотограф, отступают назад.

– Он просто понтуется, – говорит девушка Арти. – Он уже две недели как выписался из больницы.

– У меня больная печень, – говорит Арти, плюхаясь на матрас. – Я весь жёлтый. У меня жёлтая печень. Я – курица. – Все смеются, исходя из репутации Арти Стернлихта. – Куриная печень. Эй, детка, почему ты никогда не готовишь мне куриную печень?

– Ну ладно, малыш, приготовлю. – Она опускается на колени рядом с ним и кладёт его руку себе на колени. – Он подцепил гепатит ради меня.

– Как это? – спрашивает девушка-интервьюер.

– Самые умные мусора чертовски изобретательны, – отвечает ей Арти. – Эта новая хренотень, которую они мне впарили, – анализ крови. Я им: – Не надо мне никакого анализа крови. Меня заметали уже полсотни раз и никто ни разу не брал у меня кровь. Только тронь меня этой иголкой, я тебе яйца в очко забью. Я своим корешкам наказал, если в течении суток не получат от меня весточку, то пускай разнесут в хлам всю эту мусарню. А потом ещё бомбанут бар «У Мёрфи», куда они все ходят после работы. Они в ответ все заржали, а этот мусорок говорит мне: – Слышь, Арти, или мы возьмём у тебя кровь, или мы повяжем твою телку за хранение наркоты и усадим её на бабью зону в одну кутузку со всеми этими «коблами». Тебе оно надо? – Поэтому я позволил этим мудилам воткнуть мне в руку свою грязную иголку, если это всё, чего им надо. В смысле, что там эти копы смогут увидеть в моей крови? Что она – красная? Грёбаные вурдалаки – им бы чуть побольше везения и я бы сдох.

– Ты хочешь сказать, что копы намеренно заразили тебя гепатитом? – спрашивает Дэниэл.

Стернлихт не отвечает, а поворачивает голову, глядя на него. – Сядь-ка, братан. Я побазарю с тобой, но сначала опустись на мой уровень. Спустись к нам, пролетариям.

На Стернлихте только джинсовые шорты и шлепанцы, а торс – голый. Его по-лисьи длинный и узкий подбородок придает ему вид смазливого проныры. Может, он и болен, но его тело выглядит крепким и гибким. Нос у него плоский и широкий, рот тоже широкий, а зубы – гнилые. На голове у него бисерная повязка, которая собирает его волосы длиною до плеч и делает его похожим на индейца. Глаза Стернлихта, такие же светло-серые, как и у жены Дэниела, шокируют своей живостью и чистой, контрастируя с общим впечатлением нечистоплотности, вызываемым им. Лежа на боку и подпев голову рукой, Стернлихт растянулся на валяющемся на полу голом матрасе. Фотограф, блуждая по комнате, снимает его со всех ракурсов.

– Какое будущее у Нижнего Ист-Сайда? Что с ним будет? – спрашивает его девушка-писательница.

– Ну что ж, так как хиппи-движение совсем распоясалось, то вся громада кипишует. Шпики не любят блатных, а мусоров так и вовсе все ненавидят. Даже не знаю, детка, что это такое? У вас там в центре есть и ПРП [Прогрессивная рабочая партия], и У.Э.Б. Ду-Бойс, и местные реформаторы, и пролетарии вроде меня, и несколько чёрных анархистских бригад, и сборища всевозможных фриков. Со временем мы все-таки соберёмся воедино, соберём всё наше дерьмо до купы. А когда объединятся все фрики, то тогда мы больше не будем фриками. Тогда мы станем представлять собой явную и реальную опасность.

– И что? – журналистка ждёт от него продолжения.

Стернлихт смотрит на неё. – Первое, за что мы возьмёмся, – это за женские журналы, – говорит он. – Освободим тех девиц, которые пишут о сексе и знакомствах. Мы снимем с них трусы и засунем им в половые щели ромашки.

– Ну конечно, – подхватывает журналистка. – Это и есть тот самый ваш лозунг, из-за которого, как говорят члены «Движения за мир», оно не может стерпеть вас в своем составе?