Через несколько минут двое сотрудников уходят от нас, после чего ещё минут десять-пятнадцать сидят в своей машине, припаркованной у нашего дома вторым рядом. Похоже, они что-то пишут в своих планшетах или блокнотах, не могу точно сказать, так как уже темно и они включили фары. Мне это напоминает то, как патрульный коп выписывает штраф за неправильную парковку. Однако же создается ощущение серьёзной и неотвратимой бумажной процедуры, которая кажется пугающей. В тёмном небе над школьным двором висит какое-то серое пятнышко, а в краюшках окна посвистывает ветер.

– Дэнни! – резко говорит мне мама Рошель. – Уйди оттуда.

Папа Пол занимает моё место у штор. – Это беспредел, – говорит он. – Разве ты не видишь, что это средство нашей обработки, они пытаются заставить нас мандражировать. Но мы хитрее их и видим их насквозь. Пусть хоть всю ночь просидят там, мне по боку.

Но на следующий день всё усугубляется. За обедом папа сообщает маме о своем подозрении в том, что в его лавке был обыск. Открыв её дверь сегодня утром, он почувствовал, что вещи немного не на своих местах, хотя не мог точно определить, какие именно. Может, радиолампы в мусорной урне, а может, пачка клиентских заявок. Скорее это было ощущение, что какие-то предметы потревожили.

На обед у нас были сандвичи с мюнстер-сыром на ржаной булочке и консервированный томатный суп. Папа ничего не ест. Он сидит, поставив локоть на стол и оперши голову на ладонь. Словно в подтверждение своего вывода, он кивает головой:

– Так и есть. Вот почему они пришли сюда и попросили тебя позвать меня с работы домой. Они ведь могли бы просто зайти ко мне в лавку, верно? Но они этого не сделали. Значит, им нужна была уверенность в том, что я буду дома на момент, когда они решили проводить обыск в лавке.

Мама Рошель не согласна с этим. Она говорит, что с таким же успехом они могли бы просто дождаться поздней ночи и затем добиться своей цели – провести этот обыск. Я понимаю так, что она специально пытается ослабить серьезность ситуации. Ей кажется, что папа скорее всего навыдумывал себе всё это насчет обыска его лавки, а потому, по мере того, как стресс растет, она, словно бы, успокаивается. Её собственная истерия уже миновала и теперь она беспокоится только насчет папы Пола. Она погружается в ментальный процесс, который в ближайшие три года породит и закалит в ней силу воли такой невероятной твердости, которую многие люди сочтут даже пугающей.

– Ты уже сдал экзамен, Дэнни?

– Сегодня днём.

– Ты все слова выучил?

– Угу.

И все же на лице у неё тёмные подглазья. Когда я возвращаюсь домой из школы, те же ФБРовцы снова сидят на улице в своей машине. Мама лежит на диване с мочалкой на голове, а её левое запястье забинтовано, поскольку, гладя бельё, она ужасно обожглась утюгом. Похоже, что рамки нашего бытия рушатся. В доме у нас холодина и Уильямс поднялся из подвала, чтобы сообщить нам самым своим глубоким и полным угрозы голосом, что наш отопительный котел барахлит, нуждаясь в чистке, и что он займётся им, когда сможет. Я понимаю это так, что он займётся этим, когда не будет чувствовать себя настолько угнетенным этой ситуацией. Все мои чувства обостряются. Я слоняюсь по дому, всматриваясь в различные световые оттенки этого дня, дыша воздухом и смакуя свои кушанья. Каждое мгновение моей бодрствующей жизни обостряется и я точно знаю, что происходит. Гигантская глаз-машина, похожая на таинственный чёрный аппарат в планетарии Хейдена с головами из водолазных шлемов с чёрными заклёпками и их лапками как у насекомых, медленно поворачивает свой планетарный луч в нашу сторону. Именно он вызывает тёмное небо и холод. Когда же он доберётся до нас подобно тюремному прожектору в нацистском концлагере, он остановится и пригвоздит нас как ту тетеньку, которую машина протаранила сквозь школьную ограду и кровь которой смешалась с молоком и осколками бутылок. И наша кровь будет так же болезненна для нас словно она насыщена битым стеклом. И в этом луче будет такой жар, что наш дом начнет вонять, дымиться, буреть по краям и наконец вспыхнет огромным, засасывающим столбом пламени.

И это именно то, что происходит.

Если у ФБР были какие-то улики на моих родителей прежде, чем они предъявили обвинение Миндишу, то почему они их не арестовали? Если они были подозреваемыми до того, как Миндиш заключил сделку, почему им дали четыре недели, чтобы сбежать, уничтожить улики или иным образом развалить дело против них? Самый напрашивающийся ответ – тупость или некомпетентность сотрудников ФБР – является логичным, но неверным.