Курение. В Японии XVI века христиан отсеивали, заставляя всё население деревни пройти ступнями по лику Христа, нарисованному на рисовой бумаге и расстеленному на земле. Отказавшихся наступить на лик Христа, немедленно выводили из строя, после чего подвешивали их вниз головой над медленно тлеющим серным костром. Это одна из самых медленных и мучительных форм казни, известных цивилизации: глаза жертвы кровоточат, а её плоть медленно коптят. Кровь кипит, а мозг сгорает в собственном соку. Смерть может наступить уже на второй неделе, без предварительной потери сознания жертвой.

Для начала применяется удушение нас посредством телефонии. С каждым днём звонков становится всё меньше. Затем наступает период, в течение которого телефон звонит один раз, потом второй, а потом умолкает. Или же, если я успеваю снять трубку, то в трубке тишина. И вот наконец, телефон перестаёт звонить совсем – просто умирает. Мой папа обычно обзванивает все кондитерские на 174-й улице. Мне нравится торговаться с ним из-за мелочи, которая у меня случайно остается. Ему нужно много мелочи и днём в школе я стараюсь разменивать для него четвертачки на мелкие монетки. Мне нравится быть полезным ему во время его вечерних походов по телефонным будкам. Я не получаю никакой выгоды, а просто хочу ему помочь. Он уходит всё дальше и дальше от дома, используя телефонные будки для добычи мелочи.

Тем временем газеты сообщают о цепной реакции арестов по всему миру. Некого английского учёного. Некого американского инженера. Шестерых иммигрантов в Канаде. Секреты были украдены. ФБР находит этих людей и осуждает их в одном пресс-релизе. Цепная реакция. Папа возвращается домой теперь не только с газетами «Дейли-Уоркер», «Таймс» и «Пост», но уже и с «Телеграмм», «Трибьюн» и даже с «Ньюс», «Миррор» и «Джоурнэл-Америкен». Он читает всё подряд и рассуждает об аутодафе, ну а я наблюдаю нацистского демагога Отто Даффи, мерзкого европейца, чьи фашистские идеи захлестывают Соединённые Штаты. И дело не ограничивается только арестами шпионов, а доходит до политических судилищ над Фостером, Деннисом и другими лидерами компартии. На очереди дискредитация сторонников программы «Новый курс», таких как Элджер Хисс, деятельность Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности в отношении голливудских сценаристов и составление Генпрокурором списка подрывных организаций. Итак, картина, которую рисует нам папа, такова: наш дом в круговой осаде целой армии психов.

Однажды вечером он читает вслух статью из газеты «Нью-Йорк Таймс», в которой говорится, что любые политические дискуссии практически исчезли из университетских кампусов. Газетчики провели исследование, показавшее, что профессора боятся быть неправильно истолкованными, и что в государственных университетах становится обязательным для сотрудников подписывать присяги на лояльность.

– Слышишь, Рошель? О чём это говорит тебе? Знаешь, к чему это ведет, Рошель.

– Тише, Поли. Ты разбудишь детей.

Я боялся идти спать. Мне снились ужасные кошмары, суть которых я не запоминал, кроме того, что просыпался от них в ужасе и удушье. Я боялся, что если усну, то наш дом сгорит или что родители куда-то уедут, не сказав нам об этом. Почему -то второй вариант казался мне более вероятным. Я лежал в темноте и думал, что не могу заснуть, потому что как только я засну, они сразу же бросят нас с Сьюзен и уедут в какое-то место, о котором они нам никогда не рассказывали. В какое-то секретное место. Это было то же самое ощущение, как когда я заставал их во время перепихона, такой же страх отстранения. Вроде те же самые люди, которые тобой руководят, а тут чего-то кувыркаются как чокнутые. Те, что говорили тебе завязать шнурки или выпить соку, зачем то хрипят, стонут и мычат. Теперь, начиная с ареста Миндиша, я в любых событиях видел приметы наступления наихудших своих ожиданий, результат которых навсегда останутся в нашей жизни. Мир, как некое мистическое расположение сил в атмосфере, организовался так, чтобы способствовать цели моих родителей. То есть без всякого трения и в полной физической гармонии все тела и объекты природы дружно генерировали единственную эмоцию, их Желание, которое должно было отобрать у меня родителей.

Место, куда они могли сбежать, не представлялось мне тюрьмой. Я думал о нем, как о каком-то приличном местонахождении. Постепенно я определил для себя, где оно могло находиться – рядом с Пикскиллом, там, где папа Пол подвергся нападению ура-патриотов. Тогда он несколько дней провалялся на диван-кровати в гостиной, мучаясь болями головы, распухших губ и сломанной руки, а мама Рошель выхаживала его. Её заботливость была преданной, но при этом и практичной как у армейской санитарки полевого госпиталя. Видно было, что его поступок она восприняла столь же близко к сердцу, как и он сам. Обо мне же они, похоже, напрочь забыли. Я пришел к такому выводу, что вселенная наконец-то заняла правильную позицию в отношении семейного эгоизма.

ЭХ, МОЙ ПАПОЧКА ПОЛ, ВСЕ ЖЕ БЫЛО ТАК ХОРОШО, НУ ПРОСТО ЗДОРОВО, И КАК ТОЛЬКО ТЕБЯ УГОРАЗДИЛО ОТДАТЬ СВОИ ОЧКИ МИНДИШУ?