В том году я плохо вёл себя в школе. Будучи тогда уже в третьем классе, я по-прежнему не желал как следует складывать свои руки на краю парты. В туалет из класса я выходил, не поднимая руку для получения разрешения и брал слово тогда, когда мне хотелось. В то время у нас регулярно проводились учения по подготовке к ядерным бомбардировкам. Мы следовали в коридоры без окон, где садились под стены, скрючившись, поджав колени, охватив их руками и вжав в них голову. Кажется, это был 1949 год. Во всех школах страны очень активничали с учениями по противовоздушной обороне, поскольку русские уже испытали свою ядерную бомбу. Хотя и судачили, что президент Трумэн был мягок к коммунизму, и что, якобы, Красные китайцы изгнали Чан-Кайши. Но при этом лидеров Американской компартии судили по обвинению в заговоре, направленном на оправдание и подстрекательство свержения законного правительства США. В моей школе проводилось множество учений по противовоздушной обороне, на которых девочки предпочитали стоять на коленях, опустив головы и заложив руки за голову, поскольку таким образом мальчишки на другой стороне коридора не могли заглянуть им под юбки. Нас тренировали на случай ядерных бомбардировок, в связи с чем папа Пол объяснял мне, что не надо сидеть, вжав голову в колени и притворяясь, что бомбы падают с неба. Он ругал всех учителей, которые учили своих учеников, что нужно смириться с неизбежностью войны. Короче, в третьем классе у меня была не лучшая успеваемость.

Впрочем, то, что мне ещё надо было понять, так это восприятие Дэниела тех детских лет в этой его мешковатой одежде, не вполне соответствущей такому жизненному ритму, как досада-кризис, тревога-кризис, в котором каким-то непостижимым образом его родители жили с одновременными чувствами испуга и дерзания, неудачи и победы. Так что, кинувшись бежать к отцовской лавке, перед которой в этот ветреный осенний день собралась толпа, ему хватило хладнокровия для понимания того, что всё там нормально – толпа настроена дружелюбно, ни копов, ни скорой помощи и в помине нет. В этой сцене не ощущалось никакого напряжения и она явно была неким светским мероприятием. Это была презентация первого телевизионного приёмника, который красовался в витрине лавки «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт» на 174-й улице и экран массивной коричневой консоли которого излучал любопытной толпе свои крохотные движущиеся картинки.

Мне, конечно, следовало бы взглянуть на лицо мамы Рошель в тот момент, когда она все это поняла. Но я рвался вперёд, чтобы увидеть актрису Фэй Эмерсон. Хотя я сомневаюсь, что мамино лицо смягчилось облегчением и она улыбнулась нелепости своего предчувствия.

Мой папа вышел из своей лавки и стал протискиваться сквозь строй людей, стоящих перед ней и игнорирующих его попытки пробиться через них. На нём не было пальто, только рубашка с закатанными рукавами и рабочий фартук с карманами для инструментов. Он взял маму под руку и они вместе отошли чуть дальше от края толпы, хотя она по-прежнему держала коляску.

– Где ты взял эту штуку? – спросила мама Рошель отца.

– Я получил её на заказ. Послушай…

– А можно взять её домой? – спросил его я.

– Минуточку, Дэнни. Дай нам поговорить с мамой. Миндиша арестовали.

– Как?!

– Говори потише. Рано утром за завтраком. Приехало ФБР и забрало его к себе в центр города.

– О Боже мой…

– Никому ничего не говори. Занимайся своими делами, и пусть всё остаётся как есть. Я вернусь домой к ужину и тогда поговорим.

– Как ты узнал?

– Его жена позвонила мне. Это было такой дуростью. Понять не могу, что у иных людей в голове вместо мозгов. Она сказала, что Миндиш хотел, чтобы я узнал об этом, и велел ей позвонить мне.

– О, Поли…

Я глянул сначала на лицо мамы, затем на лицо отца, включившись в поток эмоций между ними, который я теперь представляю себе в виде голубого телевизионного свечения, редкого компонента тяжкого уныния и ослепляющего ужаса.

– А что он натворил? – тянул я папу за рукав.

– Тебе нужно сохранять спокойствие и контролировать свои эмоции, – сказал отец моей маме. Она хмурилась и кусала костяшки пальцев. Отец взял Сьюзен на руки и немного поиграл с ней, притворяясь весёлым. – Как дела, моя сладость? – сказал он насупленной малышке. – Моя ты конфетка!

– Почему они его арестовали?

– Не знаю, Дэнни. Они думают, что он что-то натворил. Если бы они не арестовывали людей, им бы нечего было делать. Поэтому они придумывают, что кто-то что-то натворил, чтобы арестовать его.

– Они и тебя арестуют?

Отец выдавил из себя смешок. – Не волнуйся.

– А что будет дальше? – шепчет мама.

– Я рассказал тебе всё, что знаю. Сделай одолжение, Рошель. Возьми всё, что тебе нужно, и иди домой. Я вернусь домой как обычно. Если это просто фашистский переворот, то чему тут удивляться?

Доктор Миндиш ассоциировался у меня с запахом гипса и зубной пасты – от него исходил какой-то медицинский запах, похожий на вкус зимнезелёного леденца «Лайфсэйвер», который не был неприятным. Только вот когда он находился в своём медкабинете, такого запаха там не было. Когда же облаченный в свою накрахмаленную белоснежную тунику он копошился в своем комоде с тонкими как карандаши ящичками, набитыми всякими бурильными насадками и прочими инструментами, или включал струю воды, обтекающей по раковине, или совал тебе ватку в рот, прижимаясь брюхом к твоей руке и склоняя свою тушу над твоим лицом, то от него пахло совсем иначе. В такие моменты от него несло сухой колбасой «салями».