– Дело в том, – продолжал этот дядька, – что политики прекрасно знают, что законопроект Мундта-Никсона неконституционный. Более того, они знают, что он не будет вынесен на голосование в Сенате до конца законодательной сессии. Их цель – не просто принять закон, объявляющий американских коммунистов вне закона, чего они пока не в состоянии сделать. Их цель – задушить и запугать силы прогрессивизма в этой стране, повернуть ход истории вспять, что, конечно же, бесполезно. Но прежде чем ситуация наладится, она сначала ухудшится: начнутся депортации, судебные разбирательства о неуважении к суду, чёрные списки, тюремные заключения – всё это часть заговора Уолл-стрит, отражение капиталистического империализма, пытающегося укрепить свои прогнившие основы. В этом и заключается вся цель так называемой «холодной войны». В этом и заключается вся цель нашей внешней политики после смерти Рузвельта. Американский капитализм совершенно справедливо полагает, что может выжить только в противостоянии социалистической демократии; в этом истинный смысл доктрины Трумэна. Вот почему мы окружаем нашего социалистического союзника по Второй мировой войне, который выиграл войну на Восточном фронте и тем самым предотвратил завоевание фашистами Западных стран, и теперь мы окружаем его границы военными базами. Вот что делают с тем, кто оказывает вам услугу. Вы не можете признать свой долг, поэтому находите повод, чтобы его ненавидеть. Во время войны мы крутили шуры-муры с Советской Россией, поскольку нуждались в ней. Теперь мы снова её бросаем и возобновляем тот великий заговор, который тянется со времен её Октябрьской революции, когда американские войска оккупировали Сибирь в надежде восстановить царскую тиранию.

– Может, что-то выпьете? – спросил его отец. – Налить кофе?

– Ничего не надо, спасибо. Но, видите ли, внутренние аспекты холодной войны, все эти контрреволюционные преследования дадут лишь эффект, обратный желаемому. Это лишь объединит, укрепит и расширит прогрессивное движение в этой стране. Это откроет глаза и политически разовьёт всех тех, кто, возможно, иначе считал, что империалистический капитализм разумен и что существуют другие, менее радикальные решения, чем марксизм-ленинизм, для социального преобразования Америки.

– Отлично излагает, – прошептал чей-то голос за спиной Дэниела. Сам он бы не сделал такого вывода, поскольку ему этот дядька не понравился. Он был слишком заносчив, видать, считал себя крутым авторитетом. Впрочем, судя по реакции отца, казалось, что тот поддерживал то, что прошептал голос позади него. Пока крутой выступал, отец гордо оглядывался, радуясь возможности представить его всем присутствующим. Отец потягивал сигару, его глаза, увеличенные линзами очков, горели, а лицо под густым слоем бороды раскраснелось. Ему, явно, очень нравился этот важняк.

– Скажи мне, Айзексон. Ты ведь, наверняка, понимаешь всё то, о чем я сказал.

– Да, разумом, конечно, я понимаю, в чём суть проблемы. Но при этом я также не могу не возмущаться ростом фашистского безумиям в этой стране. Меня это тревожит и я ничего не могу с этим поделать. Всякий раз, когда оно обнаруживается, это меня бесит.

– Но при этом ты считаешь все это невероятным… Ты ещё слишком молод, Айзексон. Ты не до конца созрел. У тебя доброе сердце, но оно тебя обманывает. Если ты не можешь распознать силы реакции и их диалектическую неизбежность, то они становятся вдвойне опасными. Ждать от них просветления – ужасная ошибка. Из таких ошибок и состояло заблуждене Браудера. Человек забывает, насколько он молод.

Отец ужасно покраснел. – Да, он только с виду старый, а душою – молод, – встрял доктор Миндиш, дантист, который вечно корчит из себя остряка, и все дружно захохотали.

Дэниел вышел из дому. Стоя на узкой веранде, он начал играть в корабль. Он был капитаном, стоящим на мостике своего парусного судна, а весь дом был судном. Вдруг разыгрался сильный шторм и он, держась за перила веранды, щурился и медленно покачивался, пока ураганный ветер налетал на его корабль. Он создал звуковые спецэффекты – удивительно реалистичные для своих ушей звуки хрустения, расщепления и грохота падения на палубу грот-мачты, опутанной паутиной канатов и разодранных парусов.

В воскресный день улица была пустынна. Дэниел спустился по фасадной лестнице и, подойдя к бордюру тротуара, встал между двумя припаркованными машинами. Глянув по сторонам, он побежал через улицу к школьному двору. На этом конце, Уикс-авеню, от улицы до школьного двора был спуск длиной в девять-двенадцать метров. Школьный двор углублялся в холм, вздымавшийся от Истберн-авеню до Уикс-авеню, и был длиной в целый квартал, а шириной – в полквартала. На другом конце, Истберн-авеню, школьный двор лежал вровень с улицей. Однажды, играя на веранде, он увидел тетеньку, которая, возвращаясь домой мимо школы, шла вдоль её ограды на этом самом месте. В руках у неё были две сумки с продуктами. Стоило ему поднять глаза и заметить эту тетеньку, как вдруг какая-то машина, которую при заносе вынесло на тротуар, протаранила её прямо через школьную ограду, за которой она пропала из виду. В итоге передок этой машины застрял в ограде, а её колёса вращались в воздухе. Приехала полиция, собралась толпа народу, а когда он перешёл улицу, чтобы глянуть на аварию, то увидел тело тетеньки, лежащее внутри школьного двора. В своих сумках она несла бутылки с молоком, котроые разбились и молоко смешалось с её кровью и битым стеклом. Она погибла и её укрытое покрывалом тело понесли на носилках в конец Истберн-авеню, причем её рука свисала с края носилок, покачиваясь вверх-вниз как если бы она была ещё жива.

Его мама сказала, что знала дочь погибшей тетеньки, хотя это было давным-давно. Позже аварийную машину вытянули из ограды и вымыли школьный двор насквозь из пожарных шлангов. Рядом с проломом в ограде дежурил полисмен. Затем через несколько дней они приехали и установили новую секцию ограды, которая теперь стала даже поярче, поблестящее и посеребристее, чем остальная часть ограды, хотя и не настолько, как тогда, когда она была новой.