– Отстань от меня, папа. Это ты позволяешь ему сидеть здесь и извращать все мои слова. Ведь моих родителей казнили, а ты позволяешь ему сидеть здесь и снова делать это!

4. «Ты для меня больше не существуешь». Это проклятие, ибо такова его буквальная форма, по факту состоит из двух стадий. Первая – это предсказание конечного итога: Дэниел может очутиться в собственной заднице, которая является единственным достойным местом для его эгоцентризма. Однако до тех пор, пока это не произойдет, требуется ещё одно действие, чтобы немедленно вывести его из человеческого сообщества. Он будет «вычеркнут» из сознания. Почему в этой сложной конструкции Дэниел не готов сейчас очутиться в собственной заднице? Поскольку он не исчерпал все возможности? Поскольку он ещё не совсем безнадежен? Однажды – это ведь не сегодня, и тем не менее, он должен быть вычищен. Однако, судя по некоторым признакам, сказать это легче, чем сделать, так что по некоторым данным ей в итоге пришлось вычищать его из её сознания такими радикальными мерами как чистка самого её сознания.

События 1947 года.

Однажды их дом наполнился атмосферой некоторой значительности. Ощущение от этого было совсем даже неплохим, почти восторженным. Он надел свою парадную белую сорочку с пристежным галстуком-бабочкой и новые брюки. Ему велели не пачкаться. Хотя никто его особо не беспокоил. На кухонном столе лежало настоящее сокровище из пирожных и сладостей: бисквит, медовый торт с тонко нарезанными орехами в корочке, домашний слоёный торт с розовой глазурью. Бисквит и медовик подавались в бумажных коробочках со слегка подрумяненными краями. Нужно было оторвать гофрированную бумагу от коржа, а потом облизать прилипший к ней торт. Там же стояли белые картонные коробки с печеньем из пекарни – маленьким рассыпчатым печеньем с шоколадной крошкой посередине, липкими коктейльными вишнями или зелёными точками. Там же стояли коробки со сладостями в упаковке, а он складывал эти коробки ярусами позади пирожных. Так он играл в магазин.

На плите стоял стеклянный кофейник с маленькой лампочкой под ним. Чашки и блюдца были расставлены на кухонной стойке. То и дело какая-то тетка с уличным шлейфом, заходила на кухню и, фальшиво-мило улыбаясь ему, говорила какую-то глупость, наливала себе кофе и возвращалась с ним в переднюю часть дома. Иногда они замечали стоящую на холодильнике поминальную лампаду и пытались напустить на себя печальную мину. Голоса, которые его беспокоили, заполнили дом. Звуки болтовни как птицы слетлись на кухню. Тем не менее, он должен был признать, что атмосфера была восторженной. Эта восторженность сотрясала дом, приводя его в состояние устойчивости. Здание, кишащее людьми, его атмосфера, насыщенная их голосами, казалось, ещё устойчивее устраивало всю свою конструкцию на почве. Если бы, к примеру, вдруг налетел мощный ураган, то с такой массой народу сдуть его было бы гораздо сложнее. Могучему ветру, свирепствующему, вопящему, бранящемуся, намного больше пришлось бы потрудиться, чтобы унести такую кучу народу. Все эти люди были словно бы тяжёлыми камнями, удерживающими дом на месте. А может быть, ураган вообще обошел бы его дом стороною, благодаря тому, что сейчас ведь в нем находились не только он и его семья, но и все остальные люди, которые были не при чем, были ни в чем не виноваты.