То и дело кто-нибудь заходил на кухню и наливал себе виски из открытой бутылки, стоявшей на барной стойке в окружении трёх-четырёх крошечных стопочек. Он наполнял из бутылки одну из них, опрокидыал её, после чего облизывал губы или запивал стаканом воды из-под крана. Никого из этих мужиков не волновало, пользовались ли уже этими стопками. Они ставили их на место без мытья и потом снова пользовались ими таким же образом. Но они не пьянели сразу, что обнадёживало. Они выпивали виски и возвращались в переднюю часть дома, не опьянев, что было облегчением. Поэтому горьковатый, летучий запах был терпимым. Запах кофе был приятным, а аромат выпечки, исходивший от пирожных, был очень приятным – тёплым и лимонным. Как и гости, все запахи были новыми – запахами суеты. Они означали то, что если кто-то и умирает, то умирают не все. Осознание этого было очень воодушевляющим. Если умирает кто-то из твоих знакомых, это не значит, что ты тоже должен умереть. Это не значит, что теперь твоя очередь умереть прямо сейчас. Он был благодарен за это. Он был счастлив. Он подумал, не означает ли весь этот смех и болтовня у входа, что все остальные чувствуют себя так же хорошо, как и он. Открывая кому-то дверь, он заметил, что каждый пришедший входил с очень грустным лицом, но через несколько минут пребывания внутри уже весело балагурил, болтал и смеялся. Может быть, они просто радовались смерти его бабули, поскольку она умерла вместо них. А вдруг своей смертью она выполнила некий временный план по умершим и теперь долгое время никто не будет умирать. А может быть, все гости говорили и смеялись, но на деле лишь притворялись веселыми, просто пытаясь подбодрить его маму и убедить её не горевать так сильно. Он прошел по коридору в гостиную, чтобы глянуть на неё. Я застал её в окружении весело судачащих соседок, а она сидела на деревянной лавочке без обуви. Это его обеспокоило. Она была без обуви, распатлана, сидя в скрюченной позе, охватив руками колени как на ночном горшке. Лицо у неё все набухло, вокруг глаз одутловатости. Он стоял, сочувственно глядя на неё, а, она заметив его, распрямилась и протянула к нему руки. – Вот моё счастье, – сказала она, улыбаясь своим незнакомым, набухшим лицом.

Ему не нравилось, что на него глазели. – Гляньте-ка на этого пупса, – сказала одна из соседок. – Он растет просто не по годам!

– Да, он у нас хороший мальчик, – сказала мама. – Очень хороший. – Она посадила его к себе на колени и её юбка поднялась выше колен, когда она брала его на руки. Она крепко прижала его к себе.

– Да он же просто прелесть, – сказала другая соседка. – Хорошо хоть бог наградил её внуками.

– О, она их так любила, – сказала мама несвойственно мягким для неё голосом. – Несмотря на все свои проблемы, она всегда находила время улыбнуться, когда Дэнни входил в комнату. Он был её любимцем. Ей так и не удалось хорошенько поняньчиться с малышом, но Дэнни, в её глазах он просто не способен был сделать чего-то плохого. Она была от него без ума.

– Он даже больше моего Филиппа, – сказала ещё одна из соседок.

Он перестал слушать, дождался момента, когда объятия матери постепенно ослабли, и улизнул, не привлекая её внимания.

В передней части гостиной его отец беседовал с какими-то дядьками. Рукава его были закатаны, галстук слегка приспущен, а воротник расстегнут. Отец курил сигару и жестикулировал ею, когда говорил. Послеполуденное солнце светило в окна, отражаясь на его очках. Когда дым от его сигары попадал под лучи солнца, то он окрашивался в бело-голубой цвет. Он пытался следить за одной струйкой дыма, которая поднималась от кончика сигары, затем вспыхивала ярко-голубой белизной, а затем тускнела и, казалось, исчезала, поднимаясь и растекаясь над солнечными лучами.

– Для меня это немыслимо, – внушал его отец, – что Конгресс США мог принять такой безумный законопроект. Это просто абсурд. Согласно этому закону если американская Компартия не пройдет регистрацию, то она будет вне закона, а если пройдет, то она признает себя организатором заговора с целью свержения правительства США. То есть независимо от того, зарегистрируется она или нет, она все равно будет опорочена. Только безумцы могли принять такой закон. Только безумцы могли рассчитывать на то, что он устоит в суде. – Отец рассмеялся с каким-то деланным изумлением. Его лицо разрумянилось, глаза горели. Он выглядел очень довольным и возбужденным.

Один из гостей возразил ему: – Но, дорогой мой Айзексон, неужто тебе это кажется таким уж немыслимым? Выходит, ты так сильно почитаешь Конгресс, раз ты так изумлен? Ты ожидаешь чего-то иного от этих марионеток? Половина из них – уголовники, а другая половина – мелкие буржуи-спекулянты. Каждый конгрессмен-южанин занимает это место незаконно, так что на каждой сессии все они голосуют за увеличение ассигнований Комитета по расследованию антиамериканской деятельности. Чего же тут удивительного?

Отец снова рассмеялся. Говоривший с ним сидел в большом кресле с выступающими краями спинки, так что, если откинуться назад, лица его не было видно сбоку. Он сидел, скрестив руки на груди и скрестив ноги в лодыжках. Дэниел никогда раньше его не видел.